Ирина Цывина: «После Евстигнеева , моя жизнь превратилась в ад!»

Это было в 2001-м году
В тот вечер мой муж объявился дома необычайно рано.
Увидел на столике журнал «Караван историй» с моим интервью и углубился в чтение.
Дочитав до фразы: «Такой любви, какую мне подарил Евгений Евстигнеев, я больше не встретила...», в ярости швырнул журнал мне в лицо.
Я не представляла, в какой ад превратится с этого момента моя жизнь...

---

Вдруг вижу, как под столом на коленке подружки оказывается его рука. И тут же другая рука Евстигнеева ложится... на мое колено!

Cкандал не утихал до утра. Жора метался из угла в угол: «Почему ты пишешь только об Евстигнееве, словно меня и нет?! Посмотри на себя, ты уже не девочка. Кому ты нужна с двумя детьми? Ты об этом пожа­леешь!» На меня смотрели белые от бе­шенства глаза, а я молчала, опустив голо­ву. У меня промелькнула мысль: «И слава богу, что это интервью вышло! Нет боль­ше сил терпеть эту жизнь...»

Он не знал, что в интервью я его не упомянула сознательно. Наконец-то после семи лет мучений я разлюбила Жору. К этому моменту у меня уже был роман с Александром, моим будущим мужем...

- Я боготворила Евстигнеева, как = и все остальные мои однокурсницы

Вот уже много лет, как нет на свете моего любимого Евстигнеева. С его ухо­дом из жизни я овдовела и осиротела разом. Отца своего я совсем не помнила, он исчез, как только мне стукнул год. На­верное, поэтому я подсознательно искала в мужчинах опору, надежность. Отца. Меня никогда не интересовали ровесни­ки, все мои мужья были намного стар­ше...

Когда я вспоминаю свое детство, меня не покидает чувство, что все это было не со мной... Рабочая окраина Минска. Мы с мамой живем в убогом бараке: одна комната, в углу — оцинкованное корыто, у окна — кровать. У нас даже телевизора не было. Полная нищета. Мне всего годик, мама, беременная братом, с огромным живо­том, ведет меня в круглосуточные ясли. Потом в моей жизни были и круглосу­точный садик, и бесконечные пионерла­геря, продленки...

Помню, как часто мне снились кош­мары: я жду маму у забора, а она за мной не приходит, и я с ужасом понимаю, что осталась на свете совсем одна. Вот и все детство! Лучше бы его вообще не было...

Мама работала на стройке маляром-штукатуром. Я ей помогала клеить обои, красить стены. А потом мама надолго слегла в больницу. У меня, школьницы, на руках остался младший брат. И я после уроков работала санитаркой. Мне нравилось в больнице, даже подумывала: «Не стану актрисой — буду врачом!» Но, к счастью, выбрала первое и решила по­ступать в Школу-студию МХАТ. Помню, еду в поезде «Минск—Москва», открываю книжку, а там закладка — кадр из фильма «Невероятные приключения итальян­цев в России», где артист Евстигнеев со сломанной ногой сидит в инвалидном кресле. Моим педагогом, а впоследствии и мужем стал именно Евгений Алексан­дрович Евстигнеев...

У нас на курсе учились одни красави­цы! Но актрисами стали немногие. Зато однокурсники не подкачали. Костя Лав-роненко даже приз Каннского фести­валя получил. Обаятельный, красивый, атлетического сложения — и при этом очень скромный, замкнутый. Говорил негромко, в основном молчал. Костя был на пару лет старше меня. На всех наших вечеринках в общежитии пел под гитару. Он и на баяне умел играть. Помню, у него был сумасшедший роман с нашей однокурсницей. В нее влюблялись все мальчики подряд, и Костя сходил по ней с ума. Не скажу, что она не отвечала ему взаимностью... Ей нравилось, что все за ней бегают, и она флиртовала со всеми поклонниками напропалую. А Костя был верен ей, как пес. Наверное, его спасло от сердечных мучений то, что он попал в театр «Сатирикон», где встретил свою будущую жену Лиду...

В моей книжке оказалась закладка — кадр из фильма «Невероятные приключения итальянцев в России» с артистом Евстигнеевым

Мы все на курсе гордились тем, что были учениками Евстигнеева. А девчон­ки его просто обожали. Нас так и назы­вали — маленькие «евстигнята». Евгений Александрович отвечал нам тем же.

Я боготворила Евстигнеева, как и все остальные мои однокурсницы. Да его и невозможно было не любить! Внимания Евгения Александровича добивались красивейшие женщины, хотя сам он считался далеко не красавцем. А по мне — лучше его не было! Широкие плечи, низкий голос, ласковый взгляд испод­лобья, огромные руки. Одним словом — мужик! Кстати, он не очень-то любил, когда женщины вешались ему на шею, предпочитал сам ухаживать. А это он, поверьте, умел. Ему было достаточно любой из нас положить руку на колено, отпустить своим необыкновенно краси­вым голосом шуточку, и все — готово!

Мы встречались в евстигнеевском гараже. Гараж был с баром, где всегда водились водочка, шампанское для меня, стоял магнитофон и... раскладушка

Однажды подружка позвала меня в кафе «Артистическое», что напротив Школы-студии МХАТ: «Пойдем со мной ужинать. Ты нас с Евгением Алексан­дровичем прикроешь». Ситуация нелов­кая, помню, что я безумно стеснялась. С одной стороны сидит мой педагог, с дру­гой — подружка. Евстигнеев галантно заказал нам пирожные и шампанское, себе коньячку. Выпил, разговорился, по­сыпались шуточки. Вдруг вижу, как под столом на коленке подружки оказывает­ся его рука. И тут же другая рука Евстиг неева ложится... на мое колено! Я в рас­терянности застыла. Так и сидим, как две дурочки. Он же — Бог! Потом они уеха­ли, а я отправилась в общежитие учить текст новой роли: в это время мы репе­тировали дипломный спектакль.

В спектакле «Женитьба Белугина» в постановке Евстигнеева я играла глав­ную роль. Я была такой хорошенькой в старинном платье с кринолином! Эти бесконечные репетиции нас очень сбли­зили. Мы же с ним без конца репетирова­ли любовь. Он мне показывал, как надо любить, а я ему — как я могу любить. К премьере спектакля у нас и вспыхнуло чувство... Евгений Александрович, узнав, что я выросла без отца, был очень тронут. А меня тронуло то, что и он не помнил своего отца.

Репетиции закончились, спектакль отыграли, но мы так и не смогли рас­статься. Однажды случайно столкнулись в фойе школы-студии. «Приезжай ко мне сегодня на съемки», — вдруг предложил он. И я полетела на Котельническую на­бережную. После съемок Евгений Алек­сандрович повез меня в гости к знако­мому художнику. Тот все сразу понял, деликатно удалился в мастерскую под предлогом неотложной работы, а мы сели пить чай на кухне. Вдруг Евгений Александрович меня робко обнял и по­целовал...

У него был необыкновенно красивый низкий голос, от которого все вокруг шалели. Однажды сижу в гримерке на съемках фильма «Бумажные глаза При­швина». Вдруг по радио голос Евстиг­неева. Гримерша аж руками всплеснула: «Господи, за один только голос отдалась бы!» А у меня мурашки побежали по телу. К тому моменту у нас с Евстигнеевым уже был роман.

Когда у нас с Евгением Александровичем начался роман,
я была уже москвичкой, играла в кино главные роли,
мои портреты печатали на обложках журналов

А встречались мы тайно. Евгений Александрович, как мальчишка, назна­чал мне свидание в тихом переулоч­ке, подсаживал в машину и вез к своим приятелям. Он мог разбудить меня в два часа ночи и сказать: «Лапочка! Умираю, хочу тебя видеть. Не можешь через час приехать к магазину «Овощи» на Герце­на?» Затем он, соблюдая конспирацию, говорил дочери: «Машенька, я с собач­кой пройдусь». Я ловила такси и мчалась к овощному магазину. Мы встречались у витрины, гуляли, целовались, а потом расходились по домам. А иногда наши свидания проходили в евстигнеевском гараже на улице Москвина. Гараж был кирпичный, с баром, где всегда водились водочка, шампанское для меня, стоял магнитофон и... раскладушка. А где нам было еще встречаться? В гостиницы не пускали, привести меня домой он не мог — там жила его дочь Маша.

— А тебя не испугала разница в воз­расте с Евстигнеевым — тридцать семь лет? Она скорее смущала его знакомых и рышня связалась с ним из-за прописки и знаменитой фамилии. Но я была уже мо­сквичкой, играла в кино главные роли, мои портреты печатали на обложках журналов...

Кстати, с московской пропиской помог мне именно Евгений Алексан­дрович. Я оканчивала институт, и мне надо было как-то закрепиться в Москве. Помню, однажды я у него спросила: «Ев­гений Александрович, может, у вас есть знакомый, кто бы меня прописал за деньги...» — «Ну вообще-то я могу тебя свести с одним человеком». И действи­тельно познакомил меня с администра­тором МХАТа. Молодой человек сказал: «Тысяча рублей — и я тебя прописываю на три года». Я бросилась в Минск, заня­ла денег и «вышла замуж». Своего «мужа» я видела два раза: когда замуж выходила и через три года, когда разводилась...

Разница в возрасте у нас была колоссальная,
но мы любили друг друга и не расставались ни на минуту

А что касается разницы в возрасте...
Помню, я долго не решалась сказать ему «ты» и назвать по имени. В конце концов он это заметил: «Запомни, я не только народный артист, а еще простой и до­машний, как валенки». С тех пор он стал для меня Женей... Но чаще всего я назы­вала его Папочка. Он был мне не толь­ко мужем, но и отцом. И хотя разница в возрасте у нас с ним была колоссальная, мы любили друг друга настолько сильно, что не расставались ни на минуту. И я счастлива, что мы даже поработали вме­сте...

Однажды Татьяна Лаврова подошла и спросила: «Женька, а тебе что, артистка Цывина нравится?» «Да я люблю ее, Тань...» — ответил Евстигнеев

После окончания училища я пока­зывалась во МХАТе. Через год мне дали роль Юли в спектакле «Круглый стол под абажуром» режиссера Леонида Хейфе-ца. В этом спектакле Евстигнеев играл моего дедушку. А главная роль была у Татьяны Лавровой. Она почему-то сразу невзлюбила меня. На первой же репе­тиции громко сказала: «Не могу на нее смотреть! Ходят тут какие-то девочки, потом мемуары о нас пишут!» И вдруг она заметила, как осуждающе посмотрел на нее Евстигнеев. А глаз у Лавровой был как рентген! Евгений Александрович ничего не сказал, только опустил голо­ву. Этого для нее было достаточно, она тут же взяла себя в руки. Мало того, по­степенно я стала ей нравиться, Лаврова даже помогала мне работать над ролью, звонила, звала в гости, стала опекать. Ев­гений Александрович мне рассказывал, что однажды после репетиции Лаврова подошла к нему и спросила: «Женька, а тебе что, артистка Цывина нравится?» «Да я люблю ее, Тань...» — ответил он.

Но из МХАТа я ушла. Как-то вызыва­ет меня к себе главный режиссер театра Олег Николаевич Ефремов: «Тут дело такое. Начинаем ставить «Яму» Купри­на. В паре с Майоровой будешь играть. Вы же, артистки, любите 6...Й играть!» А тут, как назло, Леня Трушкин предложил мне роль Ани в антрепризном спекта­кле «Вишневый сад». Моей партнершей будет Татьяна Васильева! И я загорелась. Наверное, я совершила ошибку — ради этого спектакля отказалась от роли во МХАТе. Евгений Александрович пытался меня отговорить: «Ну кто такой Труш-кин? Приди в себя, все мечтают попасть во МХАТ, а ты уходишь». Может быть, он был прав, но зато благодаря Трушкину я обрела подругу, которую бесконечно обожаю, — Танечку Васильеву. Она меня всю жизнь поддерживает...

Когда в Лондоне Евстигнеев умер от внезапной остановки сердца, Таня подставила мне свое плечо. Она видела, как я страдаю, мучаюсь... Я вернулась с по­хорон, вошла в опустевшую квартиру и заперлась на ключ. Мне не хотелось ни­кого видеть, я не ела, не пила, лежала и смотрела в окно. Ночь, день, снова ночь, снова день...

Мне звонили подруги, советовали: «Выпей рюмку, поможет...» Но я этого не делала, помнила, как не любил Женя, когда женщины пьют. Я похудела, у меня отнимались руки, ноги, очень почему-то болело в груди, словно кто-то вырвал часть моего сердца. Чтобы избавиться от тоски, я решила выпустить книгу вос­поминаний о Евстигнееве — «Артист». Нашла человека, которому в свое время Женя помог выйти из тюрьмы. И тот в благодарность дал денег на книгу...

Потом Таня все-таки насильно вытащила меня на сцену. В последний год жизни Евгений Александрович согла­сился играть Фирса в «Вишневом саде». В тот вечер я вышла на сцену, посмотрела в тот угол, где обычно стояла фигура его Фирса, и слезы брызнули из глаз...

Благодаря спектаклю «Вишневый сад» я обрела подругу Танечку Васильеву...

А тут в стране начался кризис. И мы с Таней остались без работы. «Вишне­вый сад» заглох, Васильеву уволили из Театра им. Маяковского «за нарушение трудовой дисциплины» (она в это время ездила получать в Питере, как лучшая ак­триса страны, премию). В «Сатириконе», куда меня принял Костя Райкин, зарпла­та была мизерная. И мы при полном без­денежье решили сдать наши квартиры иностранцам.

«Почему ты меня все время преследуешь? Ты не любишь Альбину?» — спрашивала я Влада. Листьев отвечал: «Люблю. И тебя тоже люблю»

Жили в Переделкине, в Доме творче­ства писателей. В номере Тани посели­лась вся ее семья: муж, Жора Мартиросян, его мама, двое детей и репетитор Филиппа, который помогал ему готовить уроки. Спали все на полу. Дверь моего номера была напротив. Иногда кое-кто из многочисленной семьи Васильевой ночевал у меня. Кухни в номерах Дома творчества, естественно, не было. Нам выдали алюминиевые судки, с ними мы ходили в столовую за едой. Иногда в но­мере Таня на электроплиточке жарила сырники

Я ежедневно моталась в Москву на репетиции. Однажды паркуюсь у на­шего Дома творчества и слегка задеваю чью-то машину. Из нее вылезает взбе­шенный Ворошилов, создатель пере­дачи «Что? Где? Когда?» Он так шумно возмущался, что я заплакала. Прихо­жу к Тане, а она меня успокаивает: «Не волнуйся, я сама с ним разберусь». И вручила ему триста долларов за причи­ненный ущерб. «Ты с ума сошла, такие деньги!» Я пыталась отдать ей долг, но она так и не взяла.

Помню, как спустя год после смерти Евгения Александровича мы с Василье­вой поехали в Сочи, в санаторий «Актер». На пляже, увидев меня в купальнике, она всплеснула руками: «Ну держись, к тебе будут все клеиться. Но помни — тебе нужен достойный мужчина!» И она стала отгонять от меня мужиков, как мух: «Ну-ка отойдите от нее».

Влад как мальчишка неотступно бегал за мной... (Влад Листьев, Ирина Цывина и Татьяна Васильева)

А потом с внеконкурсной картиной «Яма» меня пригласили на «Кинотавр». Иду на открытии фестиваля по красной дорожке и чувствую чей-то взгляд. Обо­рачиваюсь — Влад Листьев. С этого мо­мента, куда бы я ни пошла, он следовал за мной. Я знала, что он женат на Альби­не, что он — известный телеведущий... Мы с Васильевой идем на завтрак — он за наш стол, обедать — опять он с нами, ужинать — снова его вижу. А на третий день он поджидал меня у моего номера: «Я хочу с тобой поговорить...». Но я его к себе не пустила. Как-то вечером Влад пригласил меня прогуляться по сочин­ской набережной: «Не знаю, что со мной происходит...» — «Я не завожу романы с женатыми мужчинами». Вот и весь раз­говор. Ну не могла я запятнать доброе имя Евстигнеева! Все же вокруг только и ждали как бы половчее бросить в меня камень...

Не скрою, с Владом было безумно ин­тересно! Он вдруг напомнил мне Женю. Так же обаятельно и легко острил. Мы с Владом гуляли по парку, сидели до ночи в кафе и говорили обо всем на свете, но как только он пытался меня поцеловать, я резко отодвигалась. А его это разжига­ло невероятно! Он как мальчишка неот­ступно бегал за мной. «Почему ты меня все время преследуешь? Ты не любишь Альбину?» — спрашивала я. Он честно отвечал: «Люблю. И тебя тоже люблю». Однажды я так его довела, что он схва­тил меня на руки и понес к морю через весь пляж: «Сейчас тебя утоплю!» Я все­рьез испугалась. Ухватилась за его шею и только причитала: «Влад, умоляю, не надо. Я не умею плавать». Он остановил­ся: «Ты что, правда плавать не умеешь?» Окунул легонько и отпустил...

А в Москве у нас начался роман. Мы встречались около полугода. Он приез­жал ко мне на съемную квартиру у метро «Аэропорт». И каждый раз на такси. Ви­димо, прятался от Альбины. Влад был женат и не собирался разводиться. При этом предлагал мне родить ему ребенка.

Предсказательница Лола бросила камни: «Твоего мужа заберет черная женщина. А через год тебя увезет заморский принц. И ты родишь ему детей»

Таня единственная знала о наших сви­даниях. Но она не была в восторге ни от одного из моих кавалеров. «Смотри! По­осторожней выбирай», — все мне паль­цем грозила.

Постепенно я стала уклоняться от встреч с Владом, а однажды прямо зая­вила: «У меня есть жених». Он помолчал, а потом сказал: «Хорошо...» И больше мы не виделись... Влад должен был меня понять. Я стала вдовой в двадцать восемь лет. Не­которые в этом возрасте еще семьей не успевают обзавестись, а я уже ее поте­ряла. Я очень хотела ребенка от Евстиг­неева, даже знала, как его назову. Когда у меня на гастролях случился выкидыш, Евгений Александрович меня утешал: «Не переживай, у тебя еще будет ребе­нок. Обещай, что назовешь его Женей, это имя подходит и мальчику, и девоч­ке».

— Это правда, что Татьяна Василье­ва познакомила тебя с твоим будущим мужем, Пусепом?

— Как-то под Новый год мне позво­нил Мартиросян, Танин муж: «Слушай, тут из Америки приехал голливудский продюсер Джордж. Давай сходим вместе в ночной клуб?» Когда Таня впервые уви­дела Джорджа, она сравнила его с работ­ником Москонцерта. «Как это?» — спро­сила я. — «Он постоянно что-то играет. Фальшивый какой-то...» А у Тани чутье колоссальное...

Но я к ее словам тогда не прислу­шалась. Джордж нам рассказывал, что он состоятельный человек, что у него огромный дом на Сансет бульваре, что он когда-то работал с Джессикой Ланж и Шоном Пенном. Все это звучало очень весомо. А еще он говорил о том, что, несмотря на успех в Голливуде, у него очень непростая жизнь. Бывшая жена психически неуравновешенна и посто­янно грозится покончить собой, если он не вернется к ней. Джордж брал меня за руку, смотрел в глаза. А я не могла на него наглядеться: смуглая кожа, обаятельная улыбка... Джордж часто уезжал и при­езжал. В России он снимал какие-то сю­жеты для американского телевидения. И так трогательно обо мне заботился, что я не могла это не оценить. Уехав, при­слал мне мастера по ремонту машины, часто звонил. А главное, сам предложил ходить со мной на кладбище к Евгению Александровичу и ухаживать за моги­лой. Один раз он действительно был на Новодевичьем. В день памяти Евстиг­неева у его памятника встретились Саша Абдулов, Леонид Ярмольник, Денис Ев­стигнеев и мы с Пусепом. Только много позже я поняла, что он использовал это как повод для общения со звездами...

Мы часами говорили с Джорджем по телефону. Когда он сказал, что у него нет отца, у меня от жалости сжалось сердце. Это нас страшно сблизило. И мне пока­залось, что у нас все может сложиться...

А тут я еще вспомнила, как за год до смерти Евстигнеева ходила к предска­зательнице Лоле. Она бросила камни, потом долго на них смотрела: «Твоего мужа заберет черная женщина. Он уйдет с ней от тебя навсегда! А через год тебя увезет заморский принц. И ты родишь ему детей». Я даже попыталась эту Лолу найти по старому адресу, чтобы посове­товаться насчет Пусепа, но она бесслед­но исчезла...

Мне не исполнилось и тридцати, опыта никакого. Я жила с Евгением Александровичем и думала, что все мужчины такие, как он,— добрые, заботливые...

Очень скоро я поняла, что влюбилась в моего «заморского принца» по уши, что хочу от него ребенка. И я забереме­нела! Он дико обрадовался и предложил приехать погостить в Америку. «Вместе встретим Новый год, — сказал он радост­но, а потом добавил: — Да, если можешь, захвати с собой видеомагнитофон и простыни». «А зачем?» — удивилась я. «Ну, я переехал в новую квартиру, еще не обустроился». Помню, как рассказала об этом Тане Васильевой, она была в шоке, но я ее успокоила: «Все равно мне туда переезжать. Мы ведь поженимся...»

Я сложила в чемодан простыни и упа­ковала видеомагнитофон, который мы с Евстигнеевым когда-то купили в Синга­пуре. Джордж встретил меня в аэропорту и по дороге стал постепенно готовить к правде. Как только я переступила порог его жилища, мне пришлось снять «розо­вые очки».

Я была готова увидеть скромную квар­тиру, но не до такой же степени! На полу убогой маленькой студии лежал наду­вной матрас — и все! «Как хорошо, что ты приехала. Я не выходил из этой комнаты четыре месяца», — признался Джордж. Мне показалось это странным...

Мой «американский продюсер» ока­зался без денег и без работы. Настоящий голый король! Да еще и с постоянными перепадами настроения. Слава богу, что у меня были свои деньги. Я сдавала квар­тиру в Москве, и нам вполне хватало на жизнь.

Этим вечером я узнала еще одну шо кирующую новость. Когда я поинтересо­валась насчет большого дома на Сансет бульваре, он ответил: «Там пока живет моя жена Сандра. Но ты не волнуйся, я с ней обязательно разведусь!» Самое ужас­ное было не в том, что он оказался женат, а в том, что и не собирался разводиться. Я не сразу это поняла...

Как-то мы шли с ним по улице, и вдруг он говорит: «Ой, постой здесь на углу, там наши общие с женой друзья, мне надо с ними пообщаться». Я пряталась за углом, держась за большой живот, пока он мило беседовал с этими людьми, делая вид, что меня не знает. А потом мы с Джор­джем поехали в гости к его знакомым и... он меня там оставил. Выпил, сел за руль и куда-то уехал. А я даже адреса его не знала. Хозяева дома оставили меня ночевать. Наутро кое-как его разыскали. А позже выяснилось: он вообще забыл, что приезжал со мной. Ну разве не надо было мне уже тогда бежать от него сломя голову?!

Какой я была наивной! Мне не ис­полнилось и тридцати, опыта никакого. Я жила с Евгением Александровичем и думала, что все мужчины такие, как он, — добрые, заботливые. Женя очень вол­новался за мое будущее: «Лапочка, каг мне тебя жалко. Тебе потом будет очень тяжело». Как он был прав!

Однажды мне приснился сон. Евге­ний Александрович снимает с руки об­ручальное кольцо и вкладывает в него мое. Оно свободно помещается внутри. На его кольце выгравировано мое имя «Ирина», а на моем — «Женя». И прячет их в свой заветный ящичек в шкафу спальни... Я проснулась и долго пыта­лась понять, что он хотел этим сказать. А потом поняла: я не вернусь в нашу с ним квартиру, а останусь в Америке.

Рожала Женьку я в Палм-Спрингсе, в госпитале, который построил Фрэнк Синатра. Меня туда устроил Джордж бесплатно, по какой-то программе для малоимущих. Помню, как у меня нача­лась депрессия после рождения сына. В Палм-Спрингсе стояла чудовищная жара. Вокруг — пустыня. Гулять можно только рано утром, все остальное время сидели под кондиционерами. И вот я вы­хожу с детской коляской в четыре утра, а у самой слезы текут по щекам. От тоски сходила там с ума! Язык знала плохо, ни одного знакомого рядом! Мы туда переехали жить, потому что мой продю-сер"считал, что там дешевле и дальше от Сандры.

На полу маленькой студии лежал надувной матрас — и все! Мой «американский продюсер» оказался без денег и без работы. Настоящий голый король! br>— А ты общалась с его женой?

— Он запретил мне подходить к теле­фону. Однажды телефон звонил и зво­нил, просто разрывался. Я не выдержала взяла трубку. «Хелло...» — прозвучал нежный женский голосок. Незнаком­ка мне что-то говорила по-английски, я поняла только одно — она жена Джор­джа. Сандра часто звонила нам в Палм-Спрингс, плакала, жаловалась на мужа, говорила, что он ее всегда обманывал. Сказала, что они договорились просто пожить отдельно, «отдохнуть друг от друга». Я ей призналась, что у нас родил­ся Женя...

Потом мы вернулись в Лос-Анджелес. Как-то я попала в дом Гали Логиновой мамы Милы Йовович. «Сандра без конца лечится у психоаналитика. У них нет детей...» — рассказала она мне. Оказы­вается, какое-то время они дружили се­мьями: Пусеп с Сандрой и Галя со своим мужем Боги.

— А как ты познакомилась с Галей Логиновой?

— Я стала бывать в ее гостеприимном доме, когда уже родила Женьку. Нас по­знакомила моя подруга Нателла Лала-бекян, поэтесса. Нателла предупредила меня, что Галя не любит Пусепа, считает его непорядочным человеком.

Джордж брал меня за руку, смотрел в глаза. А я не могла на него наглядеться.

Галя деликатно старалась не лезть в нашу семью, пока мы были вместе... «Как — А у вас действительно были хоро­шие отношения с Джорджем? — Ну как я могла рассказать Гале прав­ду? Я ведь тогда в первый раз пришла в ее дом, мьГеще не были до такой степени близки. И говорить плохое о Жоре я не хотела (после знакомства с Галей я, как и она, стала называть Пусепа Жорой). В то время я еще надеялась, что наша жизнь наладится, что мы притираемся друг к другу и в конце концов у нас будет хоро­шая семья. Ведь есть Женечка. А на самом деле все было не так. Жора закрывался от нас в своем кабинете и, по его словам, сочинял сценарии. Мы с Женькой вечно ему мешали. От безделья и депрессии он просто шалел и все зло срывал на мне. Кричал, что в Америке я эмигрантка, ни­кому не нужна, чтобы навсегда забыла, что я — актриса, да и вообще про свою жизнь с Евстигнеевым. А я молчала... Бы­вало, Жора поднимал на меня руку, об­зывал последними словами. Я выходила на улицу в черных очках, чтобы никто не заметил моих синяков. Это был ад!

Однажды позвонила Сандра и рас­сказала, что у Жоры есть еще один ребе­нок. Оказывается, до встречи со мной он встречался с молодой девушкой из Риги, и та родила ему дочь Катю. Девочке уже четыре года. Его избранница тоже при­езжала в Лос-Анджелес, тоже спала на надувном матрасе. Только в отличие от меня уехала рожать в Ригу... Жора при­знался, что Сандра не наврала. От этой правды мне стало еще тяжелее...

Жора часто поднимал на меня руку, обзывал последними словами. На улицу я выходила в черных очках, чтобы никто не заметил моих синяков

Как-то наткнулась на свою старую видеокассету. Сунула ее в видеомагнито­фон и не узнала себя: я настоящая оста­лась там, на той старой пленке, где мы с Евгением Александровичем дурачимся и хохочем. Он ложками выстукивает рит­мичную мелодию на стаканах, тарел­ках и столе, а я не могу отвести от него счастливых глаз.
Утром в нашу квартиру громко постучали. «Немедленно откройте дверь! ФБР!» На Жору надели наручники, и начался обыск
Когда Женьке исполнилось два года, я решилась на отъезд. Целый год мы с Женькой прожили в Москве. Я отдала сына в детский сад, пошла работать в жур­нал. И старалась забыть о своей ужасной жизни в Америке. Жора периодически звонил, звал обратно. И вдруг приехал в Москву накануне Нового года. Видимо соскучился — был ласковым и очень неж­ным. И я сдалась, поехала за ним...

Когда родилась дочь, и вправду все как-то изменилось. У Жоры появилась хорошая работа. А я стала работать на телевидении. Делала передачи, брала интервью у российских звезд, гастро­лирующих в Америке. Женечку отдали в детский сад. Пока я делала свои програм­мы, с восьмимесячной Зиночкой сидела няня. Жизнь стала налаживаться. Но это мне только казалось...

В ту ночь мне приснился Евгений Александрович. Он метался по комна­там, смотрел на меня тревожными гла­зами и молчал. Потом пошел к двери. Я кинулась за ним, но он покачал головой: «Останься...»

Утром в нашу квартиру громко по­стучали. «Немедленно откройте дверь! ФБР!» Мы и ахнуть не успели, как они выломали дверь и ворвались в квартиру. Жоре надели наручники. Начался обыск, искали какие-то документы. Моего мужа подозревали в отмывании денег. Фэбээ­ровцы перевернули все вверх дном. Я с ужасом наблюдала, как один из них ро­ется в Зиночкиной коляске. Из шкафа достали перевязанную пачку писем. Я кинулась к женщине, которая говори­ла по-русски: «Умоляю, не трогайте. Это письма моего первого мужа, Евстиг­неева, великого русского актера!» Слава богу, она была родом из России и знала, кто такой Евгений Александрович. Она отложила письма. Обыск у нас шел весь день. Фэбээровцы ничего не нашли, но дело на Жору все равно завели. Когда они ушли, он сказал: «Срочно улетай с детьми в Москву. Я — следом за тобой!»

Мы с Жорой, прожив в гражданском браке пять лет, наконец поженились. Но ничего не изменилось...
На фото с детьми Женей и Зиной

В Москве жить с двумя детьми мне оказалось негде — моя квартира сдава­лась. Спасибо Лене Бутенко и Косте Рай-кину, они приютили нас у себя на даче. Через несколько месяцев Жора через Мексику добрался до Москвы.

И снова я оказалась в аду. Увернуть­ся от тяжелого кулака мне не удавалось я летала из угла в угол. Ходила вся в си­няках, он мне даже волосы вырывал в ярости. Я думала, что скоро свихнусь... Потом, после развода, две мои подруги рассказали, что когда я уезжала в Аме­рику работать, он изменял мне с ними. Жора мог внезапно исчезнуть, а потом позвонить: «Я в Париже...» — «А что ты там делаешь?» — «Да мне захотелось про­ветриться...» Жил своей жизнью, так, как хотел...

Почему я терпела? Не знаю. Что он сделал со мной? Загипнотизировал? Ведь родила же я ему второго ребенка! А потом, я с детства больше всего на свете боялась остаться одна, вот и цеплялась за свое призрачное «счастье»...

Снова я оказалась в аду. Увернуться от тяжелого кулака не удавалось: я летала из угла в угол. Ходила в синяках, Жора мне даже волосы вырывал

Меня так мучила наша ненормальная жизнь, что я поступила в институт на психологический факультет. И все спра­шивала себя: «За что мне это испытание? За что, господи?» А потом сама нашла ответ: «Я должна познать горе, чтобы оценить то счастье, которое мне пода­рил Евстигнеев...»

Мы, прожив в гражданском браке пять лет, родив двоих детей, наконец поженились. Но официальный брак ниче­го в нашей жизни не изменил...

Вот именно в этот момент мне с небес было послано избавление в лице Саши...

Мой будущий муж Саша был зятем Михаила Ульянова. (Свадьба Ирины и Александра)

Саша — наш сосед по даче. Он был зятем Михаила Ульянова, его жена Лена работала главным художником в газете «Аргументы и факты»...

— А кто вас познакомил?

— Лена Цыплакова, первая жена Дени­са Евстигнеева, дружила с Леной Ульяно­вой. Как-то Цыплакова говорит: «У тебя на даче гости. А рядом с тобой Ленка с Сашей тоскуют. Можно они к тебе при­дут?»

У нас собралась большая компания. Я кручусь как белка в колесе, в саду на стол накрываю. Мне вызвался помочь Саша. Помню, я даже про себя подумала «Какой хозяйственный!» Хотя внешне он мне совсем не нравился: редкие волосы, усатый, в вечных совдеповских костю­мах.

С тех пор мы с Сашей стали дружить. Он жил на даче, Лена уезжала в город на работу. А он захаживал ко мне по-соседски. То удлинитель принесет, то газовую колонку починит, то гвоздь забьет... А еще меня в нем подкупило то, что он очень любит детей. Саша женился на Лене, когда у нее была четырехлетняя дочь. Лизу воспитал Саша. Она до сих пор называет его папой. И сейчас уже со своими детьми приезжает к нам на дачу... Саша и моими детьми стал зани­маться. Именно Саша, а не родной отец, отвел Женю в первый класс. Именно Саша забирал Зину из детского сада.

мы и дружили бы, если бы я не уехала к подруге в Австралию погостить. И тут в разлуке я поняла, что люблю Сашу! Меня не было всего десять дней, а я чуть не умерла там без него, так к нему привыкла. Позвонила ему и попроси­ла встретить в аэропорту. Помню, мы безумно целовались в машине. С этого момента у нас начался сумасшедший роман. Да, мы оба были несвободны, но противиться тому, что со мной проис­ходило, было выше моих сил. Саша снял квартиру, где мы стали встречаться. Мы сразу же поставили все точки над «i»: раз­водиться не будем, у нас дети...

Летом Саша с семьей уехал отдыхать в Грецию, скрыв это от меня. Он сказал, что едет с ребятами на рыбалку. Но серд­це у меня ныло: он с женой! А когда Саша вернулся, сразу же кинулся ко мне: «Я сказал Лене, что люблю тебя. Все, ухожу к тебе!» Я схватилась за голову: «Ты с ума сошел! А почему меня не спросил?» — «Я не могу без тебя жить. Звони при мне Пу-сепу и говори ему обо всем...»

Таня Васильева, узнав о моих отноше­ниях с Сашей, как всегда, сказала проро­ческую вещь: «Ты, главное, детей не поте­ряй... » Она как в воду глядела!

Я позвонила Пусепу: «Я больше не могу с тобой жить. Я встретила свою любовь...» — «Кто он?» — «Саша». — «Хорошо», — и повесил трубку... Он сказал это так спо­койно, что у меня похолодело внутри.

С этого момента начался следующий круг моего ада. А тут еще «Караван исто­рий» вышел с моим интервью про то, как я любила Евстигнеева. Все одно к одно­му...

Когда наш роман открылся, Пусеп позвонил Лене Ульяновой и предложил: «Мы с тобой — потерпевшая сторона. Тебя бросил муж, меня — жена. Давай напишем про Цывину гадости в твоей газете!» Но Лена отказалась. Я хочу ей сказать спасибо за это! Она повела себя в этой ситуации очень достойно. Умная и благородная женщина. Меня до сих пор мучит совесть... Хотя Саша мне говорил, что последние пять лет их отношения были прохладными, тем не менее, думаю, уходить из семьи было мучительно труд­но. Его тесть, Михаил Александрович Ульянов и его жена Алла Петровна хоро­шо относились к зятю. Они очень пере­живали разрыв Саши с их дочерью. А ведь там была еще и дочь Лиза...

с Пусепом подали на развод. Все мирно, спокойно. Ничто не предвеща­ло беды. Однажды прихожу за Зиной в детский сад, а воспитательница говорит: «Ее забрал папа». Жора? Он в жизни не ходил за Зиной в детский сад. Сижу дома и нервничаю: где Зина? Звоню Жоре, он не поднимает трубку. Прошел день, про­шла ночь... Наутро я поняла: он украл Зину! Хватилась ее документов, а их не оказалось на месте. У него все было спла­нировано заранее...

Восемь месяцев я не знала, где моя Зина, восемь месяцев я не слышала ее голоса. Можно представить, что со мной творилось! Бегу в милицию, пишу за­явление. Они объявили розыск. Выяс­нилось, что американский гражданин Пусеп с дочкой доехал до Таллина, там их следы затерялись... А тут мне прихо­дит повестка из суда. Сам Жора на суд не явился, вместо него со мной разводился его адвокат. Но благодаря этому суду я хоть узнала, где моя дочка! Оказалось, он увез ее в Черногорию...

На суде моей свидетельницей высту­пала Таня Васильева. А Жориным пред­ставителем был... Георгий Мартиросян.

Судья спросил у Тани: «Вы видели, как Цывина воспитывала дочь?», Таня отве­тила: «Она была прекрасной матерью. Однажды привела ко мне Зину и попро­сила меня почитать ей сказку «Василиса Премудрая». Мы с Ирой устроили Зине маленький праздник. Я нарядилась в русский сарафан, и мы стали читать девочке сказку. Ира даже записала на пленку Зине на память это представле­ние». В зале громко захохотал Мартиро­сян: «Да это вранье!» Его тут же попро­сили удалиться из зала. Суд присудил мне Т)боих детей. А после суда Таня и Мартиросян так разругались, что вско­ре разошлись...

В комнате, где проходило свидание с дочкой, было полно полицейских. '- Я зарыдала: «Доченька моя!»

После суда мне позвонил Жора: «По­здравляю. Но ты все равно не получишь дочь!» И я стала бороться за Зину. Но не знала, что моя борьба растянется на годы. Я судилась в Америке, но они бы­стро «умыли руки»: ребенок в Черного­рии — вот там и добивайтесь справедли­вости. В Черногории судилась несколько лет, мой Саша продал свой бизнес, чтобы мы могли заплатить адвокатам. Но все было тщетно.

— А когда ты увидела Зину?

— Я уже знала, что Зина живет в ма­леньком городке Петроваце, что вместе с ней постоянно наход
— Я уже знала, что Зина живет в ма­леньком городке Петроваце, что вместе с ней постоянно находится няня Соня, простая черногорская женщина, кото­рая ее очень любит. Я так хотела увидеть дочь, что отправилась туда. А мой быв­ший муж решил, что я хочу ее выкрасть, и принял меры...

В Петроваце мы с Сашей остановились в гостинице и взяли напрокат машину. Но не успели даже подойти к детскому саду, как нас тут же забрала полиция. Это была операция века! Нам заломили руки за спину, щелкнули наручники, полицей­ские бросились обыскивать машину. «Я приехала повидать дочь! У меня офици­альные документы в гостинице!» — кричу я. Но меня никто не захотел слушать. Нас отвезли в жуткий полицейский участок. Всю ночь мы провели (нам даже сесть не разрешили) в наручниках за решеткой в компании алкоголиков и наркоманов. Утром начался допрос. Я требую вызвать российского консула, но полицейские словно меня не слышат! Наконец они вняли моей просьбе и послали кого-то в наш гостиничный номер. Там перерыли все вверх дном, нашли в чемодане реше­ние суда о том, что Зина должна жить со мной. Под утро к нам в камеру зашел сле­дователь и сказал: «Ты хорошая мать, раз проделала такой путь. Мы поможем тебе увидеться с дочерью». Когда я вошла в наш номер в гостинице, на полу валялись разбросанные игрушки и красивое пла­тье для Зины... Но я все равно была счастлива: завтра увижу свою девочку! В комнате, где про­исходило наше свидание, было полно полицейских. Но я их не замечала. «Боже мой, Зиночка! — я кинулась к дочке и за­рыдала. — Как ты выросла, девочка моя!» Зина обнимала меня и гладила по голо­ве: «Мама, мамочка, успокойся!» Эти не­сколько часов пролетели как миг! Жора пообещал мне на следующий день еще одно свидание. Вечером сидим с Сашей в кафе, вдруг к нам подходит патруль и забирает наши паспорта. А когда нам их вернули, там стояли печати — «Запрет на въезд в страну сроком на год». Я сразу поняла, чьих это рук дело! Не знаю, как он их убедил, что я преступница, навер­ное, сказал, что приехала его убить. Ко­нечно, для маленькой Черногории слова «голливудского продюсера» прозвучали очень убедительно...

Целый год я не имела возможности видеть Зину. А черногорский суд все от­кладывал и откладывал заседание. Звоню Жоре, он не говорит, где дочь. Только спу­стя время я узнала, что она была в каком- то монастыре. Только через год, когда истек срок запрета на въезд в Черного­рию, я увидела дочь. И то все наши ред­кие встречи Зину сопровождал ее отец или няня Соня. Мы ни разу не встрети­лись наедине. Мой бывший муж боялся, что я ее выкраду и увезу в Россию.

В один из приездов в Черногорию я предложила пойти погулять. И мы все отправились на красивую городскую площадь. Вдруг над нами завис вертолет. Жора, решив, что это запланированное мною похищение Зины, схватил ее в охапку и бросился в кусты. Я плакала, до­казывала ему, что это не так, но он стоял на своем. «Ты об этом пожалеешь!» — только и повторял он. Я так боялась, что он снова спрячет Зину! Все мои приезды стоили огромных нервов. Я старалась держать себя в руках и пе раздражать его, лишь бы он разрешил мне встретиться с моим ребенком. Шесть лет я боролась в черногорском суде...

Не зная, что делать дальше, пошла за советом в церковь, к батюшке. Тот по­советовал мне оставить Зиночку жить в Черногории и благословил меня на это: «Все эти судебные дрязги травмиру­ют детскую душу». Я позвонила дочери: «Зина, я решила больше не судиться...» «Мамочка, ты права, он ведь все равно меня не отпустит...» — ответила она.Ирина Цывина фото и биография

Мы с бывшим мужем составили миро­вое соглашение. И, удивительно, черно­горский суд мгновенно принял реше­ние. И эта тугая пружина во мне ослабла. Я могу приехать к своей девочке когда хочу и на сколько хочу. В последний приезд Пусеп даже разрешил Зиночке пожить со мной в съемной к вартире. Она постоянно интересуется, когда же увидит брата. А Женя каждый Новый год готовит для Зины подарок и кладет под елку. Надеюсь, что летом они наконец увидятся...
Я теперь чувствую себя счастливой. У меня есть мои дети — Женька, Зиночка, у меня есть работа. Я вернулась в театр и кино после большого перерыва, а это мало кому удается в нашей профессии, играю на сцене с прекрасными партне­рами: Таней Васильевой, Валерием Гар-калиным, Мишей Ефремовым...
А однажды я поймала себя на том, что шутя называю Сашу Папочкой, и по­няла, что снова дома, где меня любят и обо мне заботятся. Что я счастлива, как когда-то была счастлива с Евстигнее­вым. С тех пор Евгений Александрович перестал мне сниться. Он за меня теперь спокоен...

АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ ИВАНА ОХЛОБЫСТИНА

«Гепатит С, жесткая прогрессирующая форма» — я сидел на кухне и читал результаты Оксанкиных анализов. Никаких обвинений, сетований на несправедливость... Другое дело, это ведь не предполагает больше пяти лет жизни.

Оксанка ходит с пятки, носит длинные плащи, которые делают ее похожей на большую хищную птицу.
Я называю жену «Боевой машиной №3»

А поскольку мы муж и жена, зна­чит, я тоже был заражен или заразился бы в ближайшее время. Следовательно, и мне полагались те же самые пять лет. Это естественно. И я принял ситуацию.
Кыса тут же кинулась подсчитывать, до какого класса она успеет дотянуть нашу старшую дочку Анфиску, чтобы та дотя­нула потом остальных. В моей же голове роились хитроумные планы, как завер­нуть отношения с друзьями так, чтобы, когда мы с женой безвременно отчалим, они не смогли избежать ответственности за моих на тот момент четверых детей. После занятий изощренной математикой мы начали планировать, как проведем эти пять лет. Я хотел повозить Кысу по миру — представить ей пирамиды, сопроводив показ обычной мистической брехней, по­стоять на самом верху Эйфелевой башни, навестить Долину гейзеров и попробовать разгадать тайну Стонхеджа.
...Я, конечно, странный человек. В моем характере и долгие штили, и взрывы на­стоящей ярости. За это сочетание, навер­ное, надо говорить спасибо родителям. Их брак, шестидесятилетнего военного врача и девятнадцатилетней студентки, продер­жался недолго. После расставания отно­шения оставались сложными. Папа любил повторять: «Она очень красивая женщина. В ней столько огня, хоть в ядерный реак­тор заряжай... И я не мог остаться с твоей матерью, потому что боялся, что она меня зарежет!» Кстати, я понимал, о чем он, по­тому что мама — это пуэрто-риканская женщина, она — стихия.
Папа же вообще был очень странным Позиционировал себя аристократом, гово­рил соответствующим образом, наматывал на шею шелковые шарфы. Он участвовал во многих интригах столетия. К нему при езжали люди, говорившие на непонятны?: языках и смущавшие мой неокрепшиг мозг предположениями, что папа, навер­ное, шпион... Отец делал какие-то удивительные вонючие смеси, которые действительно заживляли цаже тяжелые раны. Он лечил великих мира сего. Единствен­ной папиной слабостью были женщины. В погоне за очередной цветастой юбкой он мог исчезнуть на несколько лет. Однажды, помню, приехал к отцу, которому тогда было под восемьдесят, а эт него выходит тридцатилетняя дама. «Папа! — только и смог сказать я. — Что тебя с ней может связывать!?» «К сожалению, ни­чего, кроме жилплощади», — притворно вздохнул он.

---

По-настоящему я поцеловался только после армии. Всегда считал, что беспорядочные связи не далеко уходят от обычного рукоблудия
Детство мое прошло в деревне у бабушек. Папа приезжал раз 1 две недели. Мы или гуляли по лесу, где он или говорил — глав­ным образом сам с собой (ему нравилось одухотворять деревья), или меня воспитывал. Как-то, обнаружив, что отпрыск не­достаточно талантлив в области школьного изучения родного языка, заставил меня съесть учебник. А я отрок еще был. Целый день ел и плакал. Всю книгу я, конечно, не осилил, но сожрал прилично. С томатом «Кубаночка». Спасла бабушка, которая объяснила мне, что так русский язык не выучить, а отец — из­верг. Она, кстати, постоянно с ним спорила. Чаще всего ссоры возникали из-за странных инъекций, которые папа делал мне время от времени.

Отец любил про маму повторять: «Она очень красивая женщина.
В ней столько огня, хоть в ядерный реактор заряжай...» Ваня с мамой

Бабушку это очень тревожило, и она ругалась, что ребенка отравят. Но ребенок не отравился и рос вполне себе крепким. Меня разве что излишне тянуло на долгие размышления. Хотя, может, и в них ничего особенного не было... Я рос среди дере­венских мальчишек, которых, как правило, вообще ни на какие размышления не тянет. Потом, уже в Москве, я часто развлекал­ся, катаясь по железной дороге на вагонах, груженных щебнем. Бродил по городу, наматывая дикий километраж. И умудрялся не подхватить насморка даже в самую промозглую сырь.
Под конец жизни отец вдруг начал смешно одеваться и своей вязаной шапочкой больше напоминал бомжа, чем ве­селого военного франта. Однажды он рассказывал, как снял шапку и положил ее рядом на лавочку в парке, а прохожий кинул туда монетку. Отца страшно веселила эта история! Состарился он как-то неожиданно и быстро, буквально за два ме­сяца. И понял, к чему все идет. Почему-то он решил, что перед его смертью я должен побывать в Ирландии. Будучи хорошим врачом, отец правильно вычислил все сроки, чтобы я съездил за границу, успел вернуться и попрощаться с ним навсегда.
Папа вызвал меня к себе и час держал за руки. Вот тогда я полностью осознал, что есть кровяное давление — внутри все пульсировало, я слышал его в жуткой тишине, ощущал жар в затылочной части. Потом отец объявил мне, что я еду в Ирлан­дию к его старому другу. Я знал, что там есть классная жвачка, в общем, а чего бы и не поехать? Мама тогда была увлечена устройством своей личной жизни, поэтому возражений с ее стороны не последовало.
1981 год. Еду. Меня сопровождает какой-то человек, кото­рого я совершенно не запомнил из-за своего дикого востор­га от дальней поездки. Единственным фактором, портившим мою эйфорию, стало то, что меня не снабдили наличными. Потом деньги он мне выдал и оставил одного в Ольстере на вокзале. Я не знал английского, и это очень осложняло пои­ски либо старого папиного армейского друга, либо шпиона, адрес коего был указан на заботливо врученной отцом бу­мажке. Поскольку папа был личностью мутной, я уже больше склонялся к шпиону... Весь день метался по Ольстеру, наре­зая круги вокруг вокзала и пытаясь сообразить, как же найти нужную электричку. К счастью, все сложилось, я добрался до места. Меня даже встретил ирландский дедуля, который на ломаном русском спросил: «Охлобыст?» Хотя вроде бы никак не мог вычислить, на каком именно поезде я прибуду... «Точно шпион!» — подумал я про отца. Но это только придавало до­полнительного шарма маленькому, вроде нашего Малоярос­лавца, ирландскому городку.
Очень скоро мне ударила в голову мысль, что, вероятно, я болен и папа отправил меня сюда на излечение. Потому что с дедом мы беспрерывно тусили по свежему воздуху, он потче­вал меня чаем с привкусом то ли валокордина, то ли полыни горькой и, как отец в Москве до этого, держал за руки. За две недели я устал беспрерывно ходить, пить омелу и держаться за руки, явно излечился от странной болезни, которую так и не почувствовал. Я уже начал поглядывать на соседскую девчонку и догадывался, что в Ирландии бить будут, наверное, больно... К счастью, настала пора уезжать.
...Отцу к тому времени уже готовили генеральскую палату в госпитале имени Бурденко. Его там воспринимали как легенду при этом совершенно не понимая, почему он так и не пошел в чины. Обычно папа отшучивался, что женщины не оставили времени на карьеру, а все, что хотелось узнать в жизни, он знал и так. Я пришел провожать. Мы выпили чаю на дорожку. «По за­вещанию все знает Коля», — сказал отец. Я промолчал. Потому что тоже прекрасно знал об облигациях 1982 года, больше того, часть их из моей папки уже была заменена на бумагу и прогу­ляна. Да, подворовывал, но исключительно у себя самого! Уже на пороге отец проскрипел: «Наверное, надо что-то сказать...» «Ну да. Такое событие», — подумал я, а вслух произнес: «А чего говорить?» — «Что-нибудь». Повисла пауза. «Передай привет ба­бушке», — сказал я. Моя любимая бабуля умерла месяца за три до этих событий. «Передам», — пообещал отец.
Медицинских знаний папа мне не передал, хотя однаж­ды заметил, что из меня получился бы неплохой хирург. Но я тогда уже учился в восьмом классе и сделал выбор в пользу кино и театра. Тем более что мы с медициной взаимно явно ни­чего не потеряли. В то далекое время я думал, что ко времени сегодняшнему она так шагнет вперед, что для замены старого, истрепанного жизнью тела достаточно будет на две минуты запереться в будке типа фотокабинок «Kodak», которые будут стоять на каждом углу... Ан нет! Медицина соскользнула на тему создания силиконовой груди и борьбу с преждевременной им­потенцией! Хотя первое происходит разве что от глупости и жадности, а второе — от неумеренного приема горячительно­го и беспорядочных связей. Но медицина оказалась несчаст­ной заложницей рыночной экономики, которая на тот момент вертелась только вокруг половых органов!
Но, надо сказать, интерес к устройству человеческого орга­низма имелся у меня всегда. Однажды в силу обстоятельств на левой стороне моей груди появился большой порез. Он был глу­бок — доходил до реберной части. Мне стало так любопытно, что я дотронулся до кровяного нутра пальцами. Я был как Данко. Я знаю, как бьется мое сердце на ощупь. Ой, беспокойно... А еще я знаю, что чувствует человек, которого жгут огнем. Дело было в дикие времена, и мне приспичило свести татуировку. Армянин, который за это взялся, сказал: «Нэ бойся, все будет харашо». Руку мою накачали новокаином, она стала как у слона нога, и армя­нин начал сжигать картинку. Я сидел в плотном дыму, словно факир, и вдыхал противный запах горевшей плоти.
Наверное, это странные эксперименты. Но я думал: надо пить жизнь, как воду. И пил. Йога меня увлекла еще до армии. А потом я и вовсе научил­ся входить в определенные состояния на раз плюнуть, а не в результате многочасового чтения мантр. Мне кажется, дар ви­деть — и есть то, что передавал мне отец, час державший меня за руки под гулкий пульс в моей кровеносной системе. Счи­тается, что наш род очень старинный, но проклятый. В семье была мутная история, связанная с русско-турецкой войной и Венгрией. И вот после нее почему-то повелось, что все мужи­ки Охлобыстины должны именоваться только Иванами. Иван Иванычи Охлобыстины — все как есть харизматики. Причем рождались мы все примерно в один и тот же срок. Я прекрасно помню тот момент, когда понял, что обладаю знанием.

Наши с Кысой отношения — это «Деньги, карты, два ствола»,
несмотря на внушительное количество детей и склонность к гипертонии

---

Я могу довольно точно предположить, как скоро человек умрет. От Лены Майоровой этим веяло, больше скажу — она смерти искала
База для переодевания и прочих нужд кинематографической группы фильма «Нога»» находилась в Херсонесе-Таврическом. И вот пригласили меня сниматься в кино. Я довольно чван­ливо согласился, потому что мечтал-то о режиссуре, но — юг, халява, женщины... Херсонес-Таврический — место, пропитан­ное историей. Недалеко — Римские казармы. Где-то в море на барже Нерон заставил удавить собственную мать.
В тот день было какое-то тугое солнце, круглое, как луна, уль­трафиолетовое небо... И вдруг я понял все — как мы устроены, что будет дальше и прочее, и прочее. Этому ощущению нет сло весного эквивалента. Истина — это глагол. И любовь — глагол. В определенном состоянии я могу довольно точно предположить, как скоро человек умрет. Конечно, я никому о таких своих мыс­лях не сообщаю, но... От Лены Майоровой этим веяло, больше скажу — она смерти искала. С Женей Дворжецким сидели в кафе. И то ли какая-то песня там была, то ли еще что, но мы раз двад­цать сказали друг другу: «Прощай». Это как вечная случайность, закономернее которой ничего не бывает. И я ее почувствовал.

Папа говорил, что самая хорошая квартира — та, из которой можно выйти не оглядываясь.
И я долгое время считал так же. А потом увидел Кысу...

— Вы знали, что не умрете, поэтому без страха въезжали на мотоцикле в метро?.. Ой, это пьяная история! Тогда пили все, но почему-то именно мое пьянство принято преувеличивать... За роль в фильме «Нога» я получил главный приз. Отмечали. Причем основательно — повод-то большой! Из Сочи летели чарте­ром, и выглядело это так, будто из Мозамбика беженцев везут. Потом до Дома кино — автобусом, а я тогда жил на «Домодедов­ской» и решил ехать на метро. Сел в самый последний вагон, братья по способу передвижения тут же припечатали меня к стеклу двери, и я смотрел, как за поездом бодро бежит тоннель. И вот стою я, потный, с перекрытым кислородом человек, и думаю, как это несправедливо. Как было бы здорово двигаться на байке по извивающимся змеей рельсам метро, по этим зага­дочным, освещенным желтыми отблесками тоннелям, обдува­емым спасительным ветром... Степень опьянения была вполне определенной, и идея эта, увы, в моем мозгу зафиксировалась
Ангелы и демоны Ивана Охлобыстина

---

Вход в метро «Домодедовская» без эскалатора, там обычные ступеньки.
Мне удалось спуститься по ним на мотоцикле
Я приехал домой, переоделся, принял душ, еще выпил и пошел за байком. Все, кто в тот час оказались на автостоянке, уговари­вали меня этого не делать. Видимо, я производил впечатление озорного пацана, который способен многое наворотить. Как впоследствии выяснилось, я не только умудрился доехать до вожделенной станции, но и сбил по дороге участкового мили­ционера. К счастью, не сильно. Вход в метро «Домодедовская» без эскалатора, там обычные ступеньки. Мне удалось спустить­ся по ним на мотоцикле и даже просочиться мимо женщин в неприличных шапках красного цвета. После того как я столь удачно преодолел турникет, способность к координации меня окончательно покинула. Байк полетел в одну сторону, а я — в другую, прямо навстречу счастливым старушкам! Тетеньки в красных шапках пришли в себя и засвистели, милиционер заметался по вестибюлю, лихорадочно соображая, то ли ему кидаться к мотоциклу, то ли ловить меня. Поймать меня было несложно, поскольку двигательные способности мне тоже изменили... Он попытался заставить тащить меня наверх мо­тоцикл, но это было выше моих сил. Подтянулись еще мили­ционеры, они тоже немного попинали меня для порядку, но особого эффекта сие действо на меня не произвело — подни­мать байк пришлось все равно им. Привезли меня в отделение. И тут Господь так управил, что дежурил человек, который в свое время продал мне первый автомобиль. Повезло...
...Байк — это философия. Надышаться можно только ветром. У меня столько историй связано с байкерским периодом! Од­нажды я даже чуть не угодил в партию ирландских сопротив­ленцев! В Ирландии кататься здорово — комфортные дороги, комфортный народ. Опять же, к слову, Ирландия.

Иван с хранителем Гроба Господня. Иерусалим

Мы были бедными студентами, но при «Харлее», правда, порядочно потрепанном. Нам его сначала одолжил, а потом подарил один англичанин. Каким-то образом (кажется, что-то разгружали) мы с приятелем стали обладателями гостевой бутылки виски. Это огромная такая посуда, которая в силу своего недетского объема располагается на специальной ме­таллической подставке, на качелях. Мы эту подставочку выки­нули, «Джим Бим» загрузили приятелю в рюкзачок и покатили по стране. В тот забытый богом поселок на границе меня по­тащил ирландский друг, пообещав познакомить с невестой. Оказалось, что невесты там у него никакой нет. Мы выяснили это вместе, встретив девушку, уже выскочившую замуж за дру­гого и пребывавшую в благостном состоянии беременности... Друг, конечно, огорчился, но не сильно, потому что у нас был «Джим Бим». Кроме того, в поселке имелась автомастерская, где дядька-хозяин с ходу предложил поставить на наш байк класс­ные дуги. Бутылка была при нас, и мы надеялись плотно с ней пообщаться за те три дня, пока будут приваривать дуги...

---

Хозяин автомастерской сразу сообщил, что он супермегадруид, поэтому может сделать татуировку, защищающую от пули
Дядька (видно, тоже положил глаз на «Джим Бим») сразу со­общил, что он супермегадруид, поэтому может сделать мне та­туировку, которая защитит меня от пули. Кто ж знал, что надо было делать заговор от ножа! Поскольку друид был настойчив, а я уже под мухой и страшно сговорчив, начали колоть тату. И только успели наложить вату с дезинфицирующим раствором, как в гараж ворвались военные. Всех нас забирают и везут в тюрьму. «Неужели Россия подпитывает канал IRA?» — обалдева­ли тамошние следователи. «Не, — говорю, — «Джим Бим» — да, а партия и каналы — нет!» Двое суток тогда отсидел. Но так и не узнал, правда ли мегадруид был сопротивленцем?..

Мы считали, что надышаться можно только ветром. С другом Гариком Сукачевым

— Насыщенно, ничего не скажешь, на амурные истории и времени, поди, не было?
— Мои истории про женщин неуловимые. Наверное, из-за пиетета, который к ним испытываю. Во-первых, женщина целесообразнее мужика хотя бы потому, что рожает. Мы вас только обслуживаем. Во-вторых, все женщины, которые встре­чались в моей жизни, были не просто великолепны, они были шедевральны. Личности, красавицы, умницы...
В первый раз я по-настоящему поцеловался только после армии. Всегда считал, что беспорядочные связи не сильно да­леко уходят от обычного рукоблудия. Общаться не с набором органов, а с личностью мне всегда было гораздо интереснее. Еще у меня получается с женщинами дружить, что дураки счи­тают невозможным. Катя Метелица, Иринка Давлетьярова, Ольга Кашина — в общем, полно. Вот взять Машку Голубкину — настоящий атомный реактор! Я ее люблю как брат много лет подряд. Она героиня, по сути. И никогда меня не жалеет, как есть, так прямо в лоб и врежет. Олеся Поташинская, я ее драз­ню Колбаса, — добрейшее создание, с ней очень комфортно целый день пить чай или кино смотреть.
— А Ксения Качалина?
— Случайно услышанная в пригородной электричке исто­рия о неродившейся любви. Это та ассоциация, которая у меня возникает, когда я слышу имя «Ксения Качалина».
Между нами случилась юношеская пиратская сделка. Мы получили два первых приза за главные роли, я посмотрел на набережную Сочи, по которой разгуливало множество скуча­ющих барышень с горящими взглядами, и эту прагматичную сделку предложил: «Давай всем скажем, что у нас роман». Таким образом, я думаю, нам удалось избежать массы ненужных контактов. Потом, уже в Москве, мы, не долго думая, вместе и поселились. Точнее, Ксюха приехала ко мне на «Петровско-Разумовскую». Беспокойное хозяйство двух пиратов изредка дополняли различные представители фауны. «О, как она люби­ла животных!» — написал бы про Качалину какой-нибудь сен­тиментальный автор.

---

Услышанная в электричке история о неродившейся любви — эта ассоциация возникает у меня, когда я слышу «Ксения Качалина»
Сначала был кролик. Если мне не изменяет память, он сдох где-то под шкафом. Потом появился кот Буратино. Я ему, как мужик мужику, сказал: «Буратин, если ты еще раз пописаешь на паркет, я тебя выкину с десятого этажа». Не внял. Я как мужик слово сдержал и выкинул его. У Ксюхи случился при­ступ такой ярости, что я имел все шансы быть зарезанным во сне. Хотя оно и логично — она же Буратино любила. А меня — нет.
Да и я, поверьте, не живодер, там больше вгиковщины было, чем настоящих чувств. У нас под окном росло матерое такое дерево, на которое и свалился кот. Так что Буратино остался вполне живым и здоровым, сполз себе по стволу и был таков. Домой, правда, не вернулся — видно, по-мужски разговаривать больше не захотел...
На самом деле о Ксении у меня масса теплых воспомина­ний. Она замечательный человек и шикарная, увы, нереализо­ванная актриса. Качалина могла бы Медею играть, настолько велик ее диапазон героини. Она физически очень крепка, не­смотря на то что выглядит как божий одуванчик. Не факт, что в ножевой схватке победил бы я.
Допускаю мысль о том, что она даже зажаривала мне ку­риные окорочка, но они каким-то непостижимым образом стерлись из моей памяти. Вообще хозяйственным талантом Ксения, человек других несомненных достоинств, не облада­ла вовсе.
Я никогда не обещал на ней жениться, а она не собиралась за меня замуж. Пиратская сделка — пиратская сделка и есть. Потом с течением времени мы поняли, что просто ограни­читься прагматичным соглашением не получится. Мы попадем в ловушку Дейви Джонса (или как его, из «Пиратов Карибского моря»?..). Потому как чувства не было, человек же долго в оди­ночестве не может, а сделка тут вовсе не мотив... По крайней мере я все воспринимал именно так. Поэтому не могу даже сказать, что мы расстались. До Кейптауна мы просто плыли в одном направлении, а потом Ксения взяла курс на Гоа, а я пошел к мысу Горн.
Возможно, я каким-то образом спровоцировал иллюзию относительно контроля над моей жизнью, но это было совсем не так. Хотя... Только мы с Ксенией расторгли наш договор, я сразу влип в историю.

Когда я раздам девчонок замуж или пораньше попаду в условия,
которые позволят не думать,
в че ребенок пойдет в школу или где взять денег на репетитора,
обязательно вернусь служить

Еду в метро. Я подшофе, напротив — человек в очках. На одной из станций заходят очень жизнерадостные люди с вело­сипедной рамой. И почему-то они решили, что над человеком в очках надо издеваться. Я в доступной для них форме сказал все, что я думаю по поводу людей, потешающихся над слабови­дящими. Видно, мысль свою выразил достаточно ярко, потому что через мгновение велосипедная рама приземлилась на мою ключицу — в голову, видно, прицелиться не успели. Все прои­зошло настолько неожиданно, что я не успел выхватить свой нож. Зато они, к сожалению, мой нож выдернули и им же меня два раза полоснули... Сознание мое поплыло, из рукава пото­ком хлынула кровь, и люди с велосипедной рамой порядочно испугались. Выполз из вагона я на станции «Электрозаводская». Картинка как из фильма ужасов — я оставлял за собой широ­кий кровавый след, пытаясь кое-как двигаться со сломанной ключицей и диким звоном в голове. Первый час ночи. Меня ис­пугался даже молоденький милиционер, дежуривший на стан­ции. «Я потерял половину своей крови, — говорю. — Если я сей­час не попаду в медпункт, кровь кончится». «Туда!» — махнул он в сторону выхода, и я поплелся. Наврал гад — никакого медпун­кта там не оказалось! Зато оказалась старушка в неприличной шляпе, которая с репликой: «Пошел отсюда, пьянь!» вытолкала меня на улицу. Мороз лютый. Я в незнакомом месте, истекаю кровью и отчаянно пытаюсь вспомнить, кого в этом районе знаю. Оказалось, что кроме девчонки-сценаристки, у которой мы периодически собирались студенческой компанией, нико­го. Пошел по памяти. К счастью, память не подвела. Знакомая тут же посадила меня в машину и помчала в «Склиф». Залатали все, что подлежало штопанию, и прописали покой. А я, как на грех, только успел перевезти свои вещи к маме. Мама же весь­ма неоднозначна. У нее не бывает средней фазы: матушке или здорово — и она хохочет, прыгая до потолка, или плохо — и тогда паника ее не знает пределов. Я представил, как появлюсь в таком виде... Дополнительных эмоций в моей ситуации уже не хотелось, и подруга-сценаристка предложила пожить у нее, пока по крайней мере с меня не сойдет плотный синий цвет. На том и порешили. В больнице меня накололи димедролом, и обратно в квартиру на «Электрозаводской» я ехал в засыпаю­щем состоянии.
Очнулся утром. Дверь в мою комнату была приоткрыта, и то, что я увидел в щель, заставило засомневаться, только ли ди­медролом меня накололи в больнице... По коридору полз со­вершенно лысый упитанный мужчина неглиже, верхом на нем сидела оголенная девица, которая звонко хлопала его вьет­намкой по заднице. Ползла сия процессия по направлению к ванной. Позже я выяснил, что они, вероятно, играли в «Госпо­жу»... Оказалось, мечта моей подруги сбылась (она все сетова­ла, что бабки-соседки не мрут): наконец завладела всей боль- шой квартирой и устроила в ней публичный дом. Девчонок, в основном из Подмосковья, было много, но воспользоваться ситуацией ввиду потери здоровья я не мог. Вечерами выползал на кухню, и мы с ними самозабвенно играли в лото. Милейшие создания. Когда лото мне надоело, я заслал одну из «машенек» в книжный магазин. Сто раз повторил ей по телефону: «Гюнтер Грасс!» — все равно купила совсем не то и вообще не книгу. От нечего делать обещал девчонкам заняться их образованием и всех подготовить к поступлению в вуз. «Зачем нам?» — пожима­ли плечами глупые. «Затем, что проститутка с высшим образо­ванием заработает гораздо больше! С ней можно еще и погово­рить о теории множественности миров!»

---

По коридору полз упитанный мужчина неглиже, верхом на нем сидела девица, которая хлопала его вьетнамкой по заднице Но на обещаниях все и закончилось. Не успел, женился...
...Папа говорил, что самая хорошая квартира — та, из кото­рой можно выйти не оглядываясь. И я долгое время считал так же. А потом я увидел Ксюху. Арбузова, уже известная в народе как «Авария, дочь мента», была похожа на персонаж из фильма «Угрюм-река >. Она тогда еще не выпила свой стакан водки, еще не сказала судьбоносное: «А почему бы и не прогуляться?» — а я уже понял, что вот то самое ОНО. Конечно, я зазвал ее погулять по ночной Москве, заверив, что непременно провожу едва на тот момент знакомую девушку до дома. И проводил. Правда, до своего. С тех пор, страшно подумать, пятнадцать лет пронес­лось. Тогда мне было двадцать восемь, я хотел детей и семью. Господь знал, чего я хочу, и предложил свой вариант. Отлич ный, надо заметить, вариант. Мне-то казалось: не родилась еще та, что способна вынести такое чудовище, как я. Я даже забыл о том, что любовь — глагол, но она мне напомнила.
...Мы с Оксанкой пьяны, но чем-то очень умильным — типа абсента, идем целоваться на Крымский мост. Шикарная идея с учетом того, что это самый любимый самоубийцами в Москве мост. Почему-то нам ударило двигаться навстречу друг другу по его ограждению, с коего обычно несчастные влюбленные летают вниз головой. Уже кричали истеричные дамы, кто-то советовал нам «ни за что не делать этого», где-то послышалась неуверенная сирена, а мы все шли и шли. Пьяненькие были — чего с нас взять. Правда, когда дошли, мы уже были вполне трезвыми. Ужасно стремно. Но любовь, как и абсент, без такого — скукота, формальщина.
На свадьбе я Кысе ничего не обещал. Сказал: «Не уверен, что хотел бы стать богатым человеком. Не знаю, стану ли извест­ным. Уверен в одном — хочу жить интересно, и посему обещать могу только одно — скучать не будешь!» И Кыса согласилась. Сейчас она, правда, говорит, что и предположить не могла о размахе предложенного веселья: «Я уже и поскучала бы с удо­вольствием».

Поскольку я занимаюсь спортом, который связан с грубым мордобоем, сентиментальных переживаний у меня немного

Наши с Кысой отношения — это «Деньги, карты, два ствола». Несмотря на внушительное количество детей и склонность к гипертонии. Оксанка ходит с пятки, носит длинные плащи, которые де­лают ее похожей на большую хищную птицу или огромную летучую мышь... Были времена, когда я позволял себе лишнего в любимом баре. Один из любимых, как на грех, располагался рядом с местом моей работы — редакцией журнала «Столица». И случалось, я принимал такую дозу, что понимал: еще три-четыре порции виски — и неизбежно начну проказничать... Тогда я звонил Кысе: «Сдаюсь». Мне даже не надо было огля­дываться от стойки на дверь, чтобы понять — Оксанка входит в бар. Все разговоры мигом смолкали, на лицах окружающих появлялось слегка испуганное выражение и — «шур-шур-шур» то ли от плаща, то ли от огромных перепончатых крыльев. «Шлеп-шлеп-шлеп» — походка на пятках приближается, кажет­ся, даже слышно, как мышь выпускает свои когти и — оп! — по­несла. Любое сопротивление бесполезно, я это знал. В тот пе­риод я называл Оксанку «Боевой машиной № 3».

---

На свадьбе я Кысе ничего не обещал. Сказал: «Не уверен, что хотел бы стать богатым человеком. Не знаю, стану ли известным...»
Мне кажется, жена пришла с Пантеона, скорее всего сканди­навского. Греческий со своими непонятными связями для нее, думаю, слишком вяленький. А у варягов всегда были странные представления о рае и даже богини отмечались в поножовщи­не. Кыса не боится ничего — ни летать на самолетах, ни извра­щенных американских каруселей, ни спускаться под воду.. Бес­страшная. Пятерых из шести наших детей она рожала в одном и том же роддоме, даже в одном кресле, в котором, кстати, ро­дилась и сама. И никаких нервов. Может, потому что история повторялась много раз? По крайней мере я помню одно и то же. «То ли я хочу в туалет, то ли пора рожать...» — с мечтатель­ным видом говорит Кыса. «Давай разберемся с этим по дороге!» — отвечаю я и бегу за фотоаппаратом, чтобы запечатлеть исто­рический момент. На всех предродовых фото у Кысы эдакая блуждающая улыбка, ни одной трагической нотки! Ну и как, имея на руках столь оптимистичные вещдоки, доказать детям, что они даются маме совсем не просто?!
...А потом меня рукоположили. Я объявил жене, что мы от­правляемся служить Церкви в Ташкент. У Кысы мое заявление спровоцировало дикий азарт. Мы едем на край географии, я те­перь поп, она беременна четвертым! Оксанка чуть дом не раз­несла, пока искала наш большой чемодан. Не могу сказать, что родители наш восторг разделили. Точнее, они его совсем не разделили, но в бешенстве пребывали недолго, потому что от­говаривать нас было бесполезно. Причем я им сразу сообщил, что едем мы не на короткий срок, а, по моим подсчетам, будем крутить хвосты ишакам лет двадцать. Конечно, они понудели для приличия всякими фразами фольклора на тему горбатых и могил, вспомнили бешеную собаку, которой семь верст не крюк... Но по сути родителям ничего не оставалось, кроме как включиться в ситуацию. И они включились репликами: «Не за­будьте ношпу, там ее может не быть». Может, оно и выглядело как сумасшествие, но я чувствовал себя счастливым, Оксанка тоже. Провожать родители нас не поехали.
Храм, в который меня определили по приезде в Узбекистан, был самый большой в Ташкенте. Поэтому мои первые испове­ди затянулись. Мой наставник отец Михаил говорил потом: «Все получилось. Люди от вас уходили с просветленными ли­цами, умиротворенные. Только в следующий раз учтите, что не стоит громко на весь храм смеяться и уж никак не стоит повто­рять: «Фу! Какая гадость».

...Я, конечно, странный человек. В моем характере и долгие штили, и взрывы настоящей ярости

Так начала продвигаться моя служба. Еще через день я заменял кого-то и подустал, честно гово­ря. Сел на скамью. Необъятный купол, расписанный ученика­ми Васнецова. Пустой храм. Эхо ветра. Небо близко-близко. Ночь на дворе. Сквозь витражные окна мерцают огромные, какие бывают только на юге, звезды. Запах ладана, смешанный с ароматом старого дерева. Открыл служебник — книгу, кото­рая дышит вечностью... А заложен служебник золотой картой клуба «Шатильон» — я был VIP-клиентом этого заведения на Мосфильмовской! И я засмеялся. Минут пять сидел и тихо сме­ялся, слушая гулкое соборное эхо.
В храм я ходил через рынок. Иногда по дороге заглядывал перевести дух в крошечное кафе. Управлялась с этим заведени­ем корейская семья. Их парень смотрел один из моих фильмов и подошел поговорить. Потом моей персоной заинтересовался его родственник, затем еще один, и в конце концов ко мне подве­ли какого-то совершенно седого корейского дедка... В итоге всем скопом они пришли в храм и... корейская община покрести­лась в православные. Через месяц приехал их протестантский пастырь, который отвлекся было на отпуск, — а прихода-то нет! Ругался он страшно. Полетел к нашему архиерею: «Да я вас в суд! Да я вам!»«А ты не хами», — улыбался архиерей. Он — мужчина крупный, и, глядя на него, многие подозревали, что, когда сми­ренные церковные комментарии на его собеседника действия не имеют, может и в табло зарядить. Меня архиерей, конечно, по­журил. «Смотри, — говорит, — у меня! А то в следующий раз, по­жалуй, табор цыган приведешь!» Пришлось оправдываться, что я кофе заходил пить, а не протестантов в православные обращать
Но про цыган архиерей как в воду глядел. Правда, с ними все истории происходили уже позже — в Москве. Я служил на «Бе­лорусской», а там представителей вольного народа пруд пруди. Обычное дело: одному артисту театра «Ромэн» дают квартиру, в которой потом проживает еще человек тридцать его родствен­ников. И вот почему-то они решили, что я тоже цыган. Может быть, их ввели в заблуждение мои рокерские кольца, может, еще что-то, оно не важно. Главное — цыгане ко мне прониклись. Я их венчал, крестил и отпевал без устали. Однажды, помню, я дол­жен был отпевать в субботу. Договорились. Неожиданно меня заменили на другого священника, а цыгане с покойником уже прибыли. «А где отец Иоанн?» — растерялись они. Им пояснили, что я появлюсь на службе завтра. «Ага», — поняли вольные люди и потащили гроб обратно. Потому что покойник может денек и полежать ради того, чтобы его, цыгана, отпел такой же цыган.

---

Кыса родила мальчика. И ослабла. Сначала думали, что во всем виноват непривычный климат... Оказалось — страшная болезнь
Кроме того, раз в пару недель на пороге храма появлялась очередная очень громкая юная цыганка, тащившая за руку смирившегося с грубой женской силой молодого цыгана. Она требовала, чтобы я приносил тяжеленное служебное Еванге­лие. «Клянись! — взывала она к «жертве». — Больше никаких наркотиков!» И каждый молодой цыган клялся...
В Москву мы вернулись, потому что в роддоме Ташкента Оксанку заразили тяжелой формой гепатита. А с этим заболе­ванием на жаре находиться крайне опасно. Кыса родила маль­чика. И ослабла. Сначала думали, что во всем виноват непри­вычный климат... Оказалось — страшная болезнь. Кыса гасла на глазах, я сидел рядом с кроватью и гладил ее руку. Все, с кем я советовался, говорили: «Срочно увози жену!»

Анфиса, Вася, Дуся, Варечка, Иоанна, Савва растут, и это потрясающее счастье

Мы не боялись смерти. Я думал так, как советовал своим при­хожанам, попавшим в сложную ситуацию: делай, что в твоих силах, и на все будет воля Божья. Ни в одной церковной книге не написано, что воля эта не может проявиться в сером порош­ке, найденном по Интернету. Не знаю, что сыграло решающую роль, но Кыса начала пить такие порошки, и, когда снова сдала кровь, оказалось — болезнь отступает.
...Я два года служил бесплатно, и денег не хватало. Времена­ми катастрофически не хватало. Поэтому искал способы под­заработать. Что я умею? Стреляю вроде неплохо, мог бы пойти по контракту. Но было бы несколько странно, если б поп в сво­бодное от церковной службы время сидел где-нибудь в горах со снайперской винтовкой. Плясками на шесте я бы тоже много не заработал... И однажды за обедом я ляпнул святым отцам: мол, сейчас в кино хорошо платят, раньше хуже было, а теперь за большую роль можно дом построить. «А чего ты не снима­ешься?» — спрашивают они. «Так нам же по канонам нельзя». — «А ты бы спросил у Святейшего, он человек мудрый. Каноны-то писались четыреста лет назад, когда и кино никакого не было», — подсказали отцы. И я написал Алексию П. Объяснил ситуа­цию: что кино часто предлагают неплохое, приличное, детей хотелось бы поднимать достойно...

---

Вин Дизель: ИГРЫ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

Дорога, вырываясь из-под колес сидящего за рулем бритоголового парня, остается позади небрежно брошенной лентой. В его темных глазах — опасная сосредоточенность, рукава кожаной куртки распирают могучие бицепсы. Вин Дизель торопится домой со съемок фильма «Форсаж-5», и при мысли, что скоро обнимет свою малышку, его губы растягиваются в улыбке...

Узкая подъездная дорожка не рассчитана на мощный джип, да и особнячок за воротами воображения не поражает: одноэтажный домик под серо-розовой крышей почти скрыт разросшимся садом. В Беверли-Хиллз таких уже почти не оста­лось, и покрытое зеленью владение Ди­зеля теряется в окружении монумен­тальных соседей, словно лягушка среди бегемотов. Но Вину его дом по-прежнему кажется дворцом, как и десять лет назад, когда он его покупал. Тогда собственные заработки все еще вызывали у актера оторопь, правда, не такую сильную, как голливудские цены на недвижимость.

— Бассейн! — свои владения он пока­зывал Делоре с такой гордостью, словно сам копал яму и клал плитку. — Мам, это все поменяет в моей жизни. Я смогу принимать гостей и по-настоящему рас­слабляться в выходные. В гостиницу же друзей не позовешь, а я последнее время из них не вылезаю.

— Какие выходные, Марк? — качая го­ ловой, удивлялась мать, семеня за огром­ ным сыном по краю бассейна. — Что-то не помню, чтобы у тебя за эти пару лет были выходные.

Вин озадаченно посмотрел на мать: только она еще называет его Марком — старые привычки долго не умирают, к тому же Делору немного обижает и тревожит, что сын отказался от данного ему при рождении имени в пользу клич­ки, больше подходящей мотоциклу. Для нее, профессионального астролога, имя имеет очень большое значение...

— Теперь будут, — твердо пообещал Марк-Вин, решив, что заработал уже до­ статочно мозолей на языке, упрашивая мать обращаться к нему так же, как и все остальное человечество.

Делора улыбнулась. Мальчишеский восторг от новой игрушки — так типич­но для Марка!

Говорят, в глазах матери дети на­всегда остаются маленькими, но ино­гда ей кажется, что один из ее сыновей-двойняшек в погоне за большой мечтой действительно забыл повзрослеть. Вот Пол совсем другой — более сдержанный в желаниях, более приземленный, что ли. Сверкающий мир Голливуда привле­кал Пола не меньше, чем Марка, но ак­терская стезя казалась ему слишком зыб­кой и ненадежной. Есть ведь и иные пути стать причастным к магии кипящего котла под названием «кино», в котором варятся мечты! Актеры порой годами сидят без работы, а хороший монтажер всегда кому-нибудь да нужен... Каждому из сыновей Делоры воздалось по вере его: Пол остепенился, обзавелся семьей, а Марк все играет в игрушки, живет оди нокои, суматошной, не располагающей к оседлости жизнью кинозвезды. И если он думает, что с покупкой дома что-то изменится, то сильно ошибается. Это всего лишь тонкая ниточка, а чтобы сде­лать из Марка домоседа, нужна, как ми­нимум. якорная цепь.
«Права была мама, — думает Вин, осторожно продираясь на своем четы­рехколесном монстре к дверям гаража. — Но и на меня нашлась управа».

Почти восемь лет дом стоял пустым. Его хозяин то снимался, то отдыхал на горнолыжных курортах, то бродил по руинам Карфагена или с рюкзаком лазил по Альпам, собирая материалы и ощущения для своего проекта — трило­гии о полководце Ганнибале.

Если Вина все-таки заносило шаль­ным ветром в Калифорнию, он, разу­меется, обязательно заезжал домой — повоевать с пылью, подстричь газон, оплатить счета и вспомнить, как чудесно поспать пару ночей в собственной по­стели. Наверное, поэтому так и не удо­сужился купить особняк побольше. Пришлось бы нанимать специальных людей для поддержания порядка в его отсут­ствие и, значит, открывать свою жизнь для чужих глаз, превращая уютную норку в тот же отель, только для одного-единственного постояльца

Кто же ожидал, что все так изме­нится? За последние два года Вин по-настоящему привязался к своему дому, но все-таки стеснялся говорить незнако­мым людям, что там всего две спальни. По голливудским меркам он, можно ска­зать, бомж! Прихватив из машины дорожную сумку, облепленную огрызками багаж­ных талонов из аэропортов бразильско­го Рио и пуэрто-риканского Сан-Хуана, Вин направился к входной двери и нажал на кнопку звонка. Конечно, у него есть ключи, но так приятно знать, что кто-то ждет этого звоночка и торопится тебе открыть!
— Вин! — Тонкие смуглые руки об­виваются вокруг его шеи, горячие губы прижимаются к губам. — Господи, Вин, ну на кого ты похож....

Палома отступает на шаг, чтобы оки­нуть придирчивым взглядом свое сокро­вище, которое, улыбаясь, топчется на по роге. Ну точь-в-точь солдат-контрактник, приехавший домой на побывку из какой-нибудь взбесившейся банановой республики. Впрочем, даже самому до­рогому костюму не под силу заставить Вина выглядеть респектабельно — он просто создан для трикотажных маек не первой свежести, джинсов, пыльных ко­жаных курток и тяжеленных солдатских ботинок.
А Вин не спешит заходить в дом, за­вороженный красотой своей подруги. На улице сгущаются сумерки, и Палома стоит в дверном проеме, как в раме, оку­танная мягким светом из прихожей. На ум приходит сравнение с диснеевской принцессой, которую колдовством за­бросило в наш мир, слишком грубый для ее хрупкого очарования.

— А на кого я похож? — рокочет Вин, удивляясь, как быстро двадцатишести­летняя Палома забыла о шестнадцати годах разницы в возрасте и освоила строгие материнские интонации.

— Если я была бы полицейским, я бы тебя арестовала, — шутливо сообщила она и снова прижалась к его груди.

— И кто тебе мешает? — рассмеялся Вин. — Только пусть это будет домашний арест. Как поживает наш ангел?

Палома с улыбкой качает головой. Она знает: этот вопрос вертелся у него на языке с того момента, как она откры­ла дверь.
— Тебя ждет. — Палома отстраняется, пропуская Вина в дом. — Только сначала сними ботинки и вымой руки!!!

Но он уже стоит на коленях посреди прихожей, протягивая руки к дочери. Двухлетняя Хания вытаскивает изо рта ногу игрушечной коровы, которая по­могала ей скрасить ожидание, и со всех ног бросается в объятия отца. В могучих руках Вина кроха сама смотрится как игрушка — изящная куколка с медовой кожей и бантом в темных кудрях.

— Папа! — от радости Хания колотит коровой по лысой голове отца, но тот готов стерпеть от нее и не такое.

— Вин, прошу тебя, — говорит Пало­ма, дав этим двоим пообниматься вдо­воль. — Я больше не могу смотреть, как ты возишь чистым ребенком по пыль­ной одежде, в которой несколько часов сидел за рулем. Прими душ и тискай ее сколько угодно. Мне нужно отлучиться ненадолго, так что покорми ее ужином и уложи спать. У вас целый вечер впереди.
Вин неохотно выпускает из рук дочь. «С тех пор как родилась Хания, меня не­возможно вытащить из дома, — призна­вался он репортерам. — Раньше я вылетал как пробка из бутылки, но теперь у меня дочь, — и мой дом стал раем, кото­рый я не хочу покидать. Больше всего на свете мне нравится быть отцом».

Паломе еще несколько раз пришлось напомнить Вину, что он собирался в душ. Наконец из ванной комнаты до нее доносятся долгожданные звуки льющей­ся воды. Хания со своей коровой устраи­вается дежурить под дверью, бросая на мать укоризненные взгляды.

— Ты к нам надолго? — кричит Пало-ма.
— Пока на пару дней. Но мы перееха­ли снимать в Калифорнию, так что я буду неподалеку.
— Вот видишь, — говорит Палома до­чери. — Наиграетесь еще.

С удовольствием подставив тело под тугие теплые струи, Вин думает о своей пока еще маленькой семье. Иногда он корит себя за то, что слишком долго тянул, лишая себя удовольствия таких вот бурных встреч и замирания сердца при взгляде на дочь после разлуки. Ма­лышка немного подросла и наверняка научилась чему-то новому.
Сначала Вин не мог позволить себе взять ответственность за кого-то еще, по­тому что был слишком беден. Потом его закрутила внезапно рванувшая в гору карьера, и он оказался слишком занят, а дальше началась обычная для кинозвезд паранойя... Вин никогда не считал себя красавцем, более того — женщины его тоже таковым не находили. «Когда меня называют секс-символом, я краснею, — говорит он. — Я всегда был экстравертом и большим любителем женщин, но мне постоянно приходилось прикладывать усилия, чтобы на меня обратили вни­мание, тем более — чтобы мной начали восхищаться. До сих пор странно полу­чать столько обожания просто так. Но конечно же очень и очень лестно». «Лест­но, как же, — подумал Вин, яростно рас­тирая себя мочалкой. — Скорее подозри­тельно». Ну как мужчине не заподозрить неладное, когда недоступные еще вчера красавицы вдруг становятся в очередь, чтобы предложить ему свою любовь?
Конечно, у него случались романы на съемочных площадках — далеко за примерами ходить не надо, вспомнить хотя бы партнершу по первому «Форса­жу» — Мишель Родригес. Мегаваттная харизма, которую он включал по команде «Мотор!», вводила в заблуждение многих актрис. Они начинали путать Вина с его персонажами, думая, что и в жизни с ним будет так же весело и круто.

Да и как не восхищаться мужиком, ко­торый продолжал сам выполнять опас­нейшие трюки даже после того, как на съемках фильма «Три Икс» у него на гла­зах погиб каскадер? Продюсеры запре­щали Вину рисковать, он с серьезным видом кивал бритой головой, а перед съемкой очередного трюка просачивал­ся на площадку и менялся с дублером, благо в защитной экипировке они не отличались друг от друга ни ростом, ни статью — только величиной страховки.
—Ты уверен? — спрашивал Вина оче­редной постановщик трюков, глядя на огромный, увешанный пиротехникой трамплин, с которого актеру предстояло вылететь на взрывной волне.

—Не трясись. — Вин хлопал его ла­пищей по спине и водружал на голову шлем. — Никто ничего не узнает.
—Узнает, если разобьешься...

В ответ из-под шлема слышалось лишь презрительное фырканье.
Продюсеры, разумеется, об этой пар­тизанской деятельности прекрасно знали и отказывались присутствовать на съемках, ссылаясь на слабые нервы. А пьяный от адреналина Вин летел в дыму и пламени, и очередная актриса, зами­рая, рвалась броситься ему в объятия и поздравить с удачным трюком.

Однако женщины никак не ожидали, что по окончании съемок герой боеви­ков Вин Дизель исчезнет и им придется иметь дело с совершенно незнакомым человеком по имени Марк Винсент. В реальной жизни Марка одолевают смешные страхи перед микробами, пи­щевым отравлением и вообще любым физическим недугом, он подвержен жестоким приступам тщеславия, тер­петь не может вторжения в личное про­странство, болезненно реагирует на все, что пишет о нем пресса, а главное — держит свою жизнь за семью замка­ми. Женщина Марка должна забыть о походах с Вином Дизелем в рестораны и на премьеры, о том упоительном чув­стве, когда появляешься под руку с секс- символом и кожей впитываешь зависть других женщин...
Однажды Вину показалось, что нашел себе подругу. Сидя на интервью для телепрограммы Entertainment Tonight, он не мог отвести глаз от красавицы-репортерши Марии Менунос. Мария, которая в свое время выиграла конкурс красоты «Юная мисс Массачусетс», так осмелела под его неотрывным восто­рженным взглядом, что задала запрет­ный вопрос:

— А у тебя сейчас есть подружка?
Вин захлопал ресницами, покраснел, его застенчивость показалась Марии очаровательной.
— Я один.
Одиночество актера в тот момент объяснялось поспешным расставани­ем с британской моделью Люси Кларк-сон: увлекшись девушкой, которая была одним из прототипов легендарной ком­пьютерной героини Лары Крофт, Вин даже пригласил Люси пожить две неде­ли в его лос-анджелесском доме, чтобы присмотреться и понять, смогут ли они существовать под одной крышей. За эти две недели она едва не свела его с ума рассказами о своих прошлых романах со знаменитостями, например с певцом Джастином Тимберлейком. Вин скоро понял: Люси все равно, кто ее слушает — новый возлюбленный или, скажем, журналисты. Мысль о том, что она так же охотно и подробно будет рассказывать об их отношениях, едва не превратила Вина в импотента. Остаться подольше он ей не предложил.

— Неужели? — то, что Мария вообще получила ответ на столь личный вопрос, приятно щекотало ее репортерское са­молюбие.
— Правда... — Вин как-то виновато повесил голову и тяжело вздохнул. — А у тебя кто-нибудь есть?
Неделю спустя, увидев Марию в толпе журналистов на калифорнийской пре­мьере картины «Три Икса», он просто раскрыл ей объятия. Девушка взвизгну­ла, перескочила через ограждение на красную дорожку и пала на грудь свое­го принца. В зале они сидели рядыш­ком, держась за руки, шептались, и Вин не помнил, удалось ли ему увидеть хоть пару кадров из собственного фильма.

Эйфория кончилась, когда Мария по­няла, что отношения с Дизелем не помо­гут ей перейти на другую сторону барри­кад, разделяющих репортера и героиню светской хроники. Вин наотрез отказал­ся помогать возлюбленной с актерской карьерой, молча выслушал стандартный набор упреков и потом долго стоял на улице, прижавшись бритым затылком к щербатой каменной стене — он пережи­вал очередное жестокое разочарование.

Даже сейчас рука Вина на смесителе дернулась. От гнусности этого воспоми­нания обдал себя ледяной водой. Вот-вот, что-то подобное он тогда и испытал — словно ледяной ожог на разгорячен­ной коже.

После истории с Марией Вин решил, что с женщинами надо вести себя иначе. На съемках в Европе или Латинской Аме­рике, где никому нет дела до того, как и с кем ты проводишь время, он знакомил­ся с девушками в барах, коротал вместе пару ночей, а потом они разбегались в разные стороны. Вин был так зол на весь Евин род, что иногда его здорово зано­сило. В Доминиканской Республике он велел телохранителям вышвырнуть из ночного клуба девушку, которая отказа­лась составить ему компанию на ночь. И вот уже по Голливуду, не терпящему неопределенности в постельных вопросах, начали расползаться слухи: Вин Дизель так тщательно скрывает свою личную жизнь, потому что на самом деле пред­почитает мужчин.

— Ты что такой мрачный? — Палома, уже одетая на выход, подошла чмокнуть его на прощание. — Тебя там, в душе, кто-то обидел?
— Да нет. — Вин снова подхватил на руки дочь. — Дрянь какая-то вспомни­лась.
— Какая?
— Моя так называемая личная жизнь до тебя и Хании, — честно ответил Вин. — Действительно, дрянь, — весело подтвердила Палома. — Я пошла. Ведите себя хорошо и, пожалуйста, на сей раз уложи ее спать по-человечески.

С юной моделью Паломой Хименес он познакомился так же, как с другими — на вечеринке. Но девушка мягко отказа­ла Вину в немедленной близости, пред­ложив вместо этого просто прогуляться. Они бесцельно бродили по спящим ули­цам Беверли-Хиллз, и Вин сам не заме­тил, как выложил ей свои горести. Обиду на женщин, которые хотят Вина Дизеля, а не обычного парня Марка Винсента. Рассказал о том, как пытается бороться со слухами о своей гомосексуальности, о нежелании киностудий финансировать его «Ганнибала»...

— Ты хочешь и режиссировать, и играть главную роль? — уточнила Пало- ма. — И это будет трилогия?
— Не говори это слово вслух... — про­ шептал Вин. — Я всегда думал, что Ганни­ бал сделал слишком много для одного фильма. Но мне и под один-то денег не дают, а если продюсеры услышат слово «трилогия», меня вообще линчуют! Под­ стерегут в темном переулке с бейсболь­ ными битами — и хрясь...
Палома смеялась, а потом слушала рассказы Вина о слонах, на которых он собирается переходить через Альпы, и о мертвом вот уже полторы тысячи лет пу­ническом языке, который он хочет вос­кресить и вложить в уста своих героев...

— А почему именно Ганнибал?
Вин задумался, пожал плечами: — Он был великим человеком, но не идеальным. Если верить историкам, более сложного и неприятного типа нужно еще поискать. Но ведь простые и приятные не становятся завоевателями! Человек, который всем нравится, не спо­ собен повести за собой тысячи людей. Он вызывает только раздражение. Тот, кто никогда не знал страха, не имеет права рассуждать о храбрости.

В бездонных глазах Паломы мелькну­ло что-то новое, похожее на сочувствие.
—А тебе бывало страшно?
—Бывало, — кивнул Вин.
...В тот день он ехал на мотоцикле мимо места, где только что произошла авария. Машина слетела с дороги, пере­вернулась и могла взорваться в любую секунду — из-под капота шел дым. Авто­мобиль вот-вот взорвется. Вин заглушил мотор, перемахнул через ограждение и... остановился. Он уже разглядел движе­ние внутри перевернутой машины, но понял, что подходить ближе к месту воз­можного взрыва ему совсем не хочется. После стольких лет бесплодных попы­ток пробиться в кино ему наконец-то улыбнулась удача: его прочили в новые герои боевиков на смену старичкам — Сильвестру Сталлоне и Брюсу Уиллису... Глупо погибнуть или покалечиться, спа­сая совершенно незнакомых людей! Он же не полицейский и не спасатель!
— Ну ты и говнюк! — сказал Вину Ди­зелю Марк Винсент. — Если тебе страш­но, не ищи оправданий, тем более таких поганых. Лучше думай, что это — всего лишь компьютерная игра.

Скользя на влажной траве косогора, он добрался до машины, лег на землю, обернул локоть плотной курткой и раз- бил заднее стекло. Но двое перепуган­ных ребятишек отодвинулись дальше, прижавшись друг к другу. Вину мучи­тельно захотелось заорать на них что было силы.

—Сэр? — Он бросил взгляд на робкие язычки пламени, вырвавшиеся из-под капота, просунул голову внутрь машины, взглянул в испуганные глаза водителя. — Сэр, это ваши дети?
—Мои...
— Скажите, чтобы вылезали. Меня они не послушают.
— Вы — спасатель? — Водитель облиз­нул губы.

— Может, тебе еще документы пока­зать, тупица?! — зарычал Вин, вцепив­шись одному из детей в лацкан курточки и выволакивая наружу. — Беги на доро­гу, но не перелезай через ограждение, понял?

Сильная рука потянулась за вторым ребенком. Убедившись, что дети в без­опасности, Вин разбил другое стекло и помог выбраться водителю. Локоть силь­но саднил. Когда приехала полиция, все четверо сидели на траве и ошалелыми глазами наблюдали за тем, как в кювете у них под ногами догорает автомобиль....Вин Дизель фото

— С тех пор, когда бывает страшно, я так себе и говорю, — закончил Вин. — Все это — только игра. Для моих героев это тоже только игра. Отец, который преподавал актерское мастерство, всег­ да учил меня двигаться навстречу герою и двигать его к себе, чтобы оказаться в точке, где нам обоим будет спокойно.

Они некоторое время шли молча. Вин отстранял нависающие над голова­ми ветки, чтобы они не путались в чер­ных волосах Паломы. Ему было неловко из-за того, что он выставил себя перед ней каким-то пошлым героем. Сцена вдруг показалась ему фальшивой, слов­но в дурном боевике.

— Но вообще-то я довольно трусли­вый парень, — прервал молчание Вин. — Трюки меня не пугают, я еще маль­чишкой катался на скейтборде, прице­пившись к заднему бамперу машины. Я боюсь попадать в ситуации, в которых не знаю, как себя вести. Иногда хочется побуянить, устроить скандал, но я пони­маю, что не могу себе этого позволить! Ну смотри, допустим, в ресторане мне принесли холодный суп. Я кидаю его в лицо официанту, а утром все газеты выходят с заголовками: «Вин Дизель не хочет есть холодный суп. Кем он себя во­образил?»

Палома расхохоталась:
— Ну и проблемы у супермена, кто бы мог подумать!
Вин тоже улыбнулся. От взаимной скованности не осталось и следа, он по- чувствовал исходящее от этой почти не­знакомой девушки тепло. И впервые с благодарностью вспомнил совет мамы, которая учила: «Хочешь покорить де­вушку, рассмеши ее. У тебя хорошо полу­чается быть смешным». В глубине души Вин всегда считал этот совет утешением для неудачников. Разве женщина может серьезно относиться к мужчине, если при взгляде на него сгибается пополам от хохота?
— А вот еще веселая история. В филь­ме «Лысый нянька» я снимался с уткой....
— Настоящей уткой? Я думала, утка — спецэффект!
— Если бы, — вздохнул Вин, — Там все было настоящее. И утка, и девятимесяч­ный младенец, и его подгузники. Я из дрессировщиков душу вынул: спраши­вал, если утка меня цапнет, не подхвачу ли я каких-нибудь озерных паразитов? Меня уверяли, что это очень благовос­питанная утка — она еще никого не щи­пала до крови....
Палома, все еще пофыркивая от смеха, уже понимала: прогулка с самоуверен­ным Вином Дизелем, который совсем недавно предлагал ей себя на одну ночь как бесценное сокровище, превратилась в очень приятный вечер с Марком Вин­сентом. И этот Марк — немного нелепый и ужасно трогательный — с каждой ми нутой нравился ей все больше. Гораздо больше, чем Вин.
— И что случилось?
— Я стал первым, кому эта милая вос­питанная утка пустила кровь. Чуть ухо не оторвала. Я вскочил из-за стола, но она даже не подумала отцепиться, так и осталась висеть на моем ухе. У меня с языка рвалось словцо крепче некуда, но я вовремя вспомнил, что кругом дети. Пришлось смолчать.
— Бедняга! — Палома нежно взяла его под руку. — Ну и как твое ухо, в порядке?
— Нормально. — Большая ладонь Вина согрела ее тоненькие пальчики. — Знаешь, между прочим, работать с детьми тоже опасно... Насмотришься на них — и сразу хочется завести дюжину своих! Мамаша нашего девятимесячного младенца под конец съемок не могла его у меня отобрать. Мне не хотелось с ним расставаться, представляешь? В выход­ ные очень по нему скучал. Мне казалось, нет, я точно знал, что кроха тоже ждет встречи со мной, понимает, что я не Вин Дизель, а просто большой парень, кото­ рый о нем заботится.
— А ты заботился? И мать тебе позво­ляла?
— Куда бы она делась, — улыбнулся Вин. — Я научился менять подгузники, кормить его, укачивать. Надо же, чтобы ребенок все время улыбался. Ведь если расплачется, будет самозабвенно выть часа два. Я с ним даже разговаривал — что-то вроде «гу-гу, га-га»... Меня на пло­щадке прозвали «заклинателем младен­цев».
«Поразительно, — думала Палома.
— Когда рассказывал, как вытаскивал людей из горящей машины, стеснялся, а про свои успехи с младенцами говорит с гордостью!»
Палома уже тогда поняла, как отча­янно Вин мечтает о детях. А узнав его ближе, захотела исполнить эту мечту. Ди­зель был рядом во время родов с первой до последней минуты, отпросившись со съемок «Форсажа-4>. «На съемках я все приставал к Полу Уолкеру, у которого десятилетняя дочь, с вопросом: надо ли мужчине там присутствовать, — вспоми­нал Вин. — Он сказал, что многие парни просто не в состоянии вынести родов, некоторые даже падают в обморок. А еще сказал, что, на его взгляд, это самое луч­шее, что может случиться с мужчиной в жизни. Я настроился, что присутствую при чуде, к которому имею некоторое отношение. Врачам я, наверное, здоро­во мешал, потому что рвался сделать все :Вам, чуть ли не вытащить собственными руками на свет Ханию. Мне дали пере­резать пуповину, чтобы отстал. Может, поэтому мне не нужно было привыкать к дочери — я сразу почувствовал сильную связь с ней, будто сам ее родил».
...Усадив дочь в детский стульчик, Вин заглянул в холодильник:
— Не хотелось бы критиковать твою мамочку, но что может понимать в еде тот, кто все время худеет? Ладно, сейчас мы с тобой что-нибудь придумаем.
Вылинявшая домашняя майка скры­лась под фартуком в мелкий голубой цветочек. Поставив размораживаться куриное филе, Вин принялся чистить картошку.
— Я сделал бы тебе пасту, — говорит он дочери, — феттучини Альфредо. Но до таких блюд ты еще не доросла. Когда дорастешь, уверен, тебе понравится. На свете нет ничего лучше итальянской кухни. Может, потому, что в нас течет итальянская кровь... Наверное.
Насчет того, какая кровь в них течет, он не очень уверен. Отцом актер привык называть отчима-афроамериканца — на­стоящего родителя они с братом никогда не видели и ничего о нем не знают. Для простоты Вин считает себя наполовину итальянцем, а наполовину неизвестно кем с примесью африканской крови, но Бог его знает, как там на самом деле..
— Не важно, — очнувшись от размыш­ лений, он снова старательно принимает­ ся скрести зажатую в руке картофелину. — В любом случае тебе очень повезло. Когда я рос, у нас, во-первых, не хватало денег на разносолы, а во-вторых, твоя бабушка проповедовала здоровое пита­ ние. Представляешь, в доме не было ни газировки, ни сладких хлопьев?.
Хания не представляет, но ее веселят папины гримасы. Вин готов слушать ее смех часами..
— Иногда я оставался у приятеля но­ чевать, только чтобы утром мне дали на завтрак шоколадно-ореховые хлопья. Вину было лет семь, когда он с другом впервые заглянул в общественный театр на одной из улиц Нью-Йорка. Мальчиш­кам это место показалось раем — они тайком пробирались в здание и играли с реквизитом, оставляя после себя нево­образимый хаос..
— ...конечно, однажды нас поймали, — признался Вин дочке. — Мы попались директору по подбору актеров. Я здорово перепугался: думал, вызовет полицию. Но нам дали сценарий детской пьесы и ска­ зали: «Если хотите здесь играть, играйте на сцене». Так я стал актером, малышка..
Потом, много позже, в разгар неудач­ной борьбы за место под голливудским солнцем, Вин усомнился в том, что эта перемена была к лучшему. Даже попро­сил мать погадать ему, но получил отказ..
— Она никогда не предсказывала бу­ дущее нам с братом. Говорила, что слиш­ ком любит нас и не сможет быть объек­ тивной..
В то время он работал вышибалой в ночном клубе. Там к нему и прилипло прозвище Вин Дизель — вышибалы не тюбили называть клиентам свои настоя­щие имена. Насилия они тоже не люби-чи, поэтому проводили все свободное время в тренажерных залах, накачивая мускулы, которые с одного взгляда отби­вали желание буянить..
— Но иногда, конечно, приходилось применять силу. — Поставив картошку на огонь, Вин принялся бегать по кухне, показывая, как ее приходилось при­менять, — Я был тем парнем, который всегда останавливал веселье. Если видел, что клиент уже готов — лежит на полу, а кто-то из парней собирается на нем хо­рошенько попрыгать, так сказать, для профилактики дальнейшего хулиган­ства, я говорил: «Может, не надо? Ну его к черту, вдруг еще копыта откинет». Не очень благородно, согласен, но обычно срабатывало. Никому не хотелось не­приятностей..
Вин проработал в клубе девять лет и гордится тем, что ни разу не купил себе лотерейный билет, как это делали дру­гие, мечтавшие быстро разбогатеть..
— Где-то внутри я твердо знал, что буду зарабатывать миллионы. Мне каза­лось несправедливым выиграть в лоте­рею и забрать чьи-то деньги..
Мать, которая не хотела предсказы­вать сыну будущее, все-таки внесла лепту в его успех, подарив книгу «Как снять кино по цене подержанной машины». Но у Вина не было денег даже на подержан­ную машину, и он нашел приработок, подрядившись продавать электрические лампочки по телефону..
— Я звонил какому-нибудь Джо из телефонной книги и сообщал ему, что только для него наша фирма готова сделать большую скидку, если он купит определенное количество лампочек. Он, само собой, начинал торговаться. Тогда я говорил, что не могу решить этот во­прос самостоятельно и сейчас передам трубку своему начальнику..
Под восхищенным взглядом Хании Вин издает поразительно нежный для такой громадины звук переключающего­ся коммутатора и совсем другим голосом — успешного пожилого джентльмена с тягучим южным акцентом — начина­ет убеждать невидимого Джо, что таких прекрасных лампочек по такой смеш­ной цене ему больше никто не предло­жит. Хании фокус с разными голосами не надоедает никогда, она смеется и бьет ладошками по столику..
Продав достаточно лампочек, Вин снял короткометражку «Многоликий» — о собственных метаниях по пробам, где ему постоянно отказывали по причине непонятной этнической принадлежно­сти. Картина попалась на глаза Стивену Спилбергу и привела его в такой вос­торг, что он велел сценаристам фильма «Спасти рядового Райана» вписать в сце­нарий роль для какой-то неведомой зве­рушки по кличке Вин Дизель.....
— Пойми, малыш, все, что ты делаешь в жизни, нужно делать творчески... — Вин несколькими движениями с помощью деревянного пестика превращает сва­рившуюся картошку в пюре. — Актерская работа — самая интересная на свете, но только не для тех, кто тупо ждет указаний режиссера, не спорит, не вкладывает в роль ничего своего. С таким отношением заборы надо красить, а не в кино играть. Когда я снимался в массовке фильма с Харрисоном Фордом, то однажды набрал­ся смелости, подошел к нему и спросил: «Из каких людей получаются большие кинозвезды?» А он ответил: «Из терпели­вых и настойчивых». А еще из тех, кто не боится отстаивать свое мнение, свое ви­дение жизни, даже прослыв при этом за­сранцем — ох, прости, милая! — который слишком много о себе воображает. Но это уже мой совет, я обязательно дам его какому-нибудь юнцу, когда он полезет ко мне с глупыми вопросами. Давай-ка я об­жарю тебе курочку и будем ужинать.....
Когда два с половиной часа спустя Па-лома неслышно проскользнула в гости­ную, отец с дочерью мирно спали в кресле, голова к голове. Пол усыпан игрушками, на мерцающем телеэкране Кларк Гейбл — кумир Вина — объясняется в любви Вивьен Ли. Паломе не нужно проверять музыкальный центр с караоке, когда Вин дома: там может быть только один диск — Эдит Пиаф. Отец с рождения поет Хании одну колыбельную — «Жизнь в розовом свете» — иногда дуэтом с Эдит, иногда соло. Вин хорошо поет, от его басовитого мурлыканья у Паломы каждый раз сладко сжимается сердце. Она так рада, что в свое время не ослепла от грубого великолепия героя боевиков, разглядела за мышцами и темными очками безнадежного сенти­ментального романтика!.
Вздохнув, Палома тянется, чтобы за­брать спящую девочку, но останавлива­ется, вытаскивает мобильный телефон и снимает трогательную картину на па­мять. Все-таки ей в спутники жизни до­стался самый парадоксальный мужчина на «фабрике грез», разве нет?.
Екатерина Живова