Проблема бабла и зла | Навальный, Собачак, Соколова Интервью

Робин Гуд, вызвавший на поединок всю прогнившую ноттин-гемскую вертикаль, смогубедить наших корреспонденток, что его борьба - нечто большее, чем прыщи на попе.

Соколова Алексей, добро пожаловать в нашу скромную рубрику! Что меня больше всего в пей восхищает, так это стилистическая цельность. Если на повестке дня борьба с ре­жимом — то, конечно, будет мегабуржуазпый интерьер, шампанское, Собчак в помаде цве­та пожара и митенках до локтя. «Ешь анана­сы, рябчиков жуй!»

Навальный А меня это совершенно не удив­ляет, потому что, по моему опыту, все реальные нокаут-дискуссии происходят именно в таких местах среди людей подобного круга. Речи в ресторане «Маруся» на десять порядков более радикальные, чем на кухне простого человека.

Собчак По-вашему, это нормально? По-мое­му. это скорее перверсия.

Навальный Для человека, который получает условно 10 тысяч рублей в месяц, разговор о том. что кто-то украл миллиард — тоже самое, что новость об образовании нового облака вокруг Сатурна. А для людей, которые сидят в корпорациях, это абсолютная реаль­ность. Мы знаем, что Петя Иванов вчера вы­вел миллиард на Кипр, а потом на Британские Виргинские острова, и мы видели яхту Пети Иванова. Идея отом, что Петю Иванова и таких, как он, нужно посадить, находит горячих сторонников именно среди посети­телей дорогих ресторанов.

Навальный, Собачак, Соколова беседа

Собчак Ну а вас-то когда сажать будут?

Навальный Не знаю. Я только вчера прилетел из США. Провел полгода в Йельском универ­ситете. Честно говоря, ждал, что примут пря­мо в Шереметьево. Но этого не произошло.

Соколова Дело против вас уже возбуждено?

Навальный Решается вопрос, возбуждать уголовное дело или не возбуждать.

Соколова А вы готовы сесть в тюрьму?

Навальный К этому сложно быть готовым. Я скажу так: я не боюсь.

Соколова Мне на днях один из адвокатов Хо­дорковского рассказал, как МБХ за несколько дней до ареста сказал ему: «Бели боишься, от­ползи сейчас. Мы переходим в высшую лигу».

Собчак Я думаю, он просто не верил, что мо­жет сесть. Никто тогда в это не верил. Сейчас ситуация другая. Навальный Я к этому готов. При этом у меня нет никакой фанаберии или самодовольства пусть меня посадят, я стану еще в десять раз более популярным борцом! Понятно, что садиться неприятно, особенно после случая с Магницким. Кроме того, есть родствен пи­ки, семья, дети. Но если ты занимаешься та­кими вещами, нужно понимать, что вероят­ность неприятностей гораздо более высокая. чем у обычного человека. Хотя вероятность неприятностей для любого человека, кото­рый занимается чем-то интересным в нашей стране, априори есть. Собчак Мне кажется, у вас синдром пры­щей на жопе.

Навальный (поперхнувшись) Как вы сказали?

Соколова Не волнуйтесь. Это у моей коллеги такая остроумная домашняя заготовка. Собчак Я. когда ознакомилась с вашей дея­тельностью. вспомнила анекдот. Девочка приходит к врачу, говорит: «Доктор, у меня прыщики на жопе». Врач спрашивает: «Ког­да секс в последний раз был? Может быть. какие-то есть проблемы? Нет мужчины под­ходящего?» — «Да. — говорит девочка. — у ме­ня прыщи на жопе, потому что меня никто не е...ет. А никто меня не е...ет. потому что у меня прыщи на жопе». Врач подумал и говорит: «Это же. милочка, у вас какой-то замкнутый круг получается!» Мне кажется. ваш замкнутый круг состоит в том. что вы не можете заниматься деятельностью, которая требует больших денежных вложений, так как боитесь замараться. С другой стороны. не занимаясь подобной деятельностью, вы не можете войти в «высшую лигу», о кото­рой сказала Соколова. Получается замкну­тый круг. Деньги в нашей стране всегда будут связаны с реальным и преступлениями, взят­кам и и так далее, а без денег вы не можете преодолеть порог.

Навальный Циничный формат обсуждения. который вы пытаетесь задать, весьма распро­странен и хорошо мне знаком. Я вижу здесь ключевую логическую ошибку: я не считаю. что в нашей стране большие деньги всегда будут связаны с воровством или какой-то иной грязью. Мнение о том, что коррупция, беспредел - это глубокие культурные корпи русского народа, абсолютная туфта. Я не стал бы ничего делать, если бы верил в это Возьмем, например. Грузию. Что такое был грузинский милиционер в советские време­на?! Прокурор-грузин это трэш, финальная стадия адского коррупнионера-жулика. Тем не менее грузины с этим справились! Восточные немцы тоже были жуликоватые по сравнению с западными. Изменили мен­талитет за 10 лет достаточно сильно. Собчак Вы думаете, ваша деятельность спо­собствует оперативному изменению русского менталитета? Навальный Я не рассуждаю в категориях: если я до 15 я н варя 2012 года глобально не из­меню страну, все пропало! По профессии я — адвокат. Борьба с коррупцией во апасти — это мое хобби. Я счастливый человек, потому что мое хобби — это правильное дело. Я понимаю. что какие-то инициированные мною дела. например, дело Транснефти, займут годы. И велика вероятность, что ничего не полу­чится. Тем не менее я очень увлеченно буду этим заниматься, потому что считаю, что а) это правильно, б) я что-то изменю, меняю уже сейчас, и многие меня поддерживают.
Соколова Вы сейчас состоите в какой-то партии?
Навальный Нет, последняя партия, в кото­рой я состоял, была партия «Яблоко», откуда меня исключили за пропаганду национали­стических идей.

Собчак Национализм — актуальная тема.
Навальный Моя идея заключается в том, что не нужно табуировать эту тему. Провал наше­го либерально-демократического движения связав с тем. что они в принципе считали какие-то темы опасными для обсуждения, втом числе тему национальных межэтниче­ских конфликтов. Между тем это реальная повестка дня. Надо признать, что мигранты. втом числе и выходцы с Кавказа, зачастую едут в Россию со своими очень своеобразны-ми ценностями. Такого уровня предрассудки русские преодолели еще во времена Ярос­лава Мудрого. Например, в Чечне женщин, которые холят без платков, расстреливают из пейнтболыюго ружья, а потом Рамзан Кадыров заяатяет: «Парни молодцы, на­стоящие сыны чеченского народа!» Потом эти чеченцы приезжают п Москву. А у меня здесь жена и дочка. И мне не нравится, когда люди, которые говорят, что женщин нужно расстрели вать из пейнтбольного ружья за то, что они без платочков ходят, устанавливают здесь свои порядки.

Собчак Мне кажется, это такая же край­ность. как и националистические демон­страции русских патриотов.

Навальный Националистические демон­страции. переходящие в столкновения.— это реакция маргинальной части населения на то, что происходит. 70 процентов простых людей видят по телевизору Чечню. Узбеки­стан и говорят: там какой-то беспредел. Пол­процента населения выражают свое мнение тем, что идут и бьют кого-то на улице, пото­му что не видят адекватной реакции власти. Недавно представитель Дагестана при прези­денте Российской Федерации заявил: «Наши горские традиции выше закона! Кровная месть, ислам — выше законов Российской Федерации».

Соколова Если это действительно сказал госчиновник, он обязан уйти в отставку.

Навальный Но он не уходит! Именно поэто­му бирюлевская молодежь, видя, что ничего не происходит, идет в метро и бьет кого-то.

Собчак Вы считаете, это правильная реакция?

Навальный Это неправильная реакция. Именно поэтому власть должна содержатель­но обсуждать и решать эти вопросы. Если бы человека, который заявляет такие веши, вы­шибли из его кресла, если бы милиция рас­следовала сразу убийство Егора Свиридова и арестовала тех. кто в нем участвовал, если бы декларировалось равенство всех перед законом, ничего бы не произошло.

Собчак Получается все-таки, что Россия для русских. Москва для москвичей?

Навальный Москва для всех граждан России, для тех, кто сюда приезжает и ведет себя в соответствии с принятыми норма­ми и законами. Когда приезжают патлатые чабаны и танцуют лезгинку на Манежной площади, это неправильно. Должна быть какая-то миграционная политика, должен быть решен вопрос, мы вводим или не вво­дим визовый режим со странами Ближнего Востока, с тем же Таджикистаном. Дол жен быть решен вопрос нашей стратегии дей­ствий на Кавказе. То. что происходитсейчас, уже не работает, — это очевидно. Те же самые студенты, которые приезжают сюда с Кав­каза, часто не знают русского языка. Они, доучившись до пятого курса, ничего не знают и ездят на джипах вокруг Вечного огня. И это ужасно для кавказских республик, потому что это отри нательная селекция. То есть нормальный дагестанский парень, который учился на пятерки, в московский вуз никогда не поступит, потому что все места уже вы­брали люди, которые могут дать отару овец за поступление.

Соколова Ну это еще советская традиция.

Навальный В советские времена это тоже было, но тогда существовали и другие механизмы, социальные лифты и так далее. Сейчас социальные лифты имеет только тот. кто умеет ездить с пистолетом, стреляет из Porsche Cayenne и так далее. Очевидно, что это раздражает большое количество людей. А власть никак на это не реагирует.

Собчак Это за такие взгляды вас и выгнали из партии «Яблоко»?

Навальный Формально не за это. но по сути — да.

Соколова Расскажите, как вам пришла идея бороться с режимом в качестве одинокого ковбоя? Откуда взялась идея «тыканья пал­кой» в жирные банк и и корпорации?

Навальный Во-первых, неправильная идея про ковбоя. Меня таким, может быть, воспринимают, но я не хочу им быть. Это, конечно, ужасно романтический образ: вот я ковбой-одиночка, стою в пустыне, ветер мне волосы развевает, но с точки зре­ния борьбы с системой это бессмысленно. Как и любого человека, меня можно убить. запугать, подкупить. Я хочу создать уни­версально работающую систему. Например. одна из причин моей гордости - то. что сей­час, когда я пишу заявление по Транснефти, со мной пишут его тысячи людей.
Соколова Вы имеете в виду интернет-пользователей?

Навальный Я пытаюсь показать людям, что можно делать даже в условиях практически авторитарного госуправления, пытаюсь воодушевить их. Глядя на меня, люди в своем Урюпинске начинают бороться с местным начальником ДЭЗа. потому что он тоже ворует деньги. Вот эти люди — настоящие герои, потому что для них эта борьба в де­сять раз опаснее. Соколова А как вы пришли к своему ме­толу борьбы? Вы сознательно стали мино­ритарным акционером многих компаний? Это было частью стратегии?
Навальный У меня второе высшее образо­вание — финансовая академия по специ­альности «ценные бумаги и биржевое дело». А первое — юридическое Дружбы народов, где я первый раз пон ял. что такое дружба народов на практике, что ее не существует, а существу ют только драк и между разными национальностями в общежитии. Я торговал на бирже, всегда внимательно за этим сле­дил. На каком-то этапе я часть своихличных сбережений инвестировал в компании, по­тому что я понимаю: по всем признакам даже Транснефть— государственный монополист, конкурентов у них нет, должны развиваться и приносить мне. как акционеру, кучу денег. А ничего же нет! Денег нет! При этом каж­дый день в газетах читаем: на одной полосе читаем, что из компании украли миллиард, на второй полосе читаем, как те, кто украл, в Куршевеле славно покатались на лыжах и купили 15 шале.

Соколова Ага. самое забавное, что это мож­но обнаружить последовательно на первой, второй, третьей, четвертой полосах какого-нибудь «Коммерсанта»!

Навальный Все происходит в открытую. цинично, все это видят. Я подумал: ну хо­рошо. все говорят об этом, шур-шур-шур. давайте я напишу заявление в милицию и обращусь с иском в суд. Пошел, обратил­ся. это была компания «Гунвор». У нас такая страна суверенная, мы всем ракета­ми грозим, и при этом маленькая офшор­ная компания в Швейцарии контролирует большую часть экспорта российской нефти. Директор этой компании, один из хозяев Геннадий Тимченко, друг Путина, яатя-ется долларовым миллиардером, стал гражданином Финляндии итак далее. Я решил спросить у Роснефти. Газпромнеф-ти и Сургутнефтегаза, а на каких условиях с «Гунвором» сотрудничаем и зачем он во­обще нужен? Я, как акционер, обратился и натолкнулся просто на непробиваемую стену! Все перепугались, судьи, компании. Это был 2008 год.

Соколова То есть это можно считать нача­лом вашей борьбы...

Навальный Деятельности по корпоративам. Естественно, все суды отказали мне в праве получить эту информацию, что совершенно незаконно. Частьлюдей, которые наталкива­ются на такую грандиозную стену, считают: ну что в нее биться головой? Лучше мы будем отдыхать и расслабляться. Я считаю, что сте­на большая и устрашающая, заросшая мхом, но если в нее как следует долбить, она рухнет. Наверное, какой-то отлетевший кусок может меня болыю ударить по голове, но мне нра­вится в нее долбить.

Соколова Вам угрожали когда-нибудь?

Навальный Никогда.

Собчак Вы уверены, что вашу деятельность можно трансформировать в некую систему? Вы делали сайт, насколько я знаю, он не очень удачно пошел...

«А КАКАЯ СВЯЗЬ МЕЖДУ ЧИНОВНИКОМ И ТЕЛКОЙ СПОНСОРА? И КТО В ТАКОМ СЛУ­ЧАЕ СПОНСОР НАШЕЙ ТЕЛКИ?»

Навальный Была романтическая, красивая идея: давайте сделаем сайт, тысячи людей на пего придут со своими жалобами и заявлени­ями. и все заработает. Тысячи людей пришли, переругались, и никакой сайт не получился. Негативный опыт тоже опыт. Сейчас мы за­пустили в тестовом режиме сайт распил.инфо. К моему удивлению, про него уже Financial Times написала, уже зарегистрирована тысяча пользователей. Идея заключается втом, что мы будем обжаловать всякие конкурсы ли­повые па госзакупки. Известна история про то. как Мипзлравлелал сайт стоимостью два миллиона долларов. Ест и у вас есть сайт, вы представляете, что два миллиона долларов — это очень много для сайта, Мы отменили этот конкурс, чиновник уволился. Мы хотим ис­пользовать этот опыт для того, чтобы обнару-ж и вать очеви л но л и повые сайты госзакупок. Медведев говорит, что триллионы рублей еже­годно воруют на госзакупках. И никто ничего не делает. Мои возможности достаточно огра­ничены. Я не могу заменять собой прокурату­ру и милицию. Тем не менее медленно, но мы движемся в этом направлении.

Соколова А вы не хотите создать собствен­ную партию или как-то структурно органи­зоваться?

Навальный Политическую партию, чтобы участвовать в выборах?

Собчак Например. Обрисуйте в общих чер­тах вашу конечную цель.

Навальный Я не пытаюсь выстроить страте­гию «политическая партия — победа па выбо­рах — Навальный - президент», Я действую относительно эффективно, болезненно для многих, но моя цель сейчас оперативная — сделать эту работу гораздо более болезненной для них и гораздо более эффективной. Что из этого вырастет? Я не строю грандиозной стратегии. Я не собираюсь тратить свое вре­мя. чтобы создавать структуру XIX века по правилам, которые придумал Сурков, чтобы всякие клоуны перед ним плясали.

Соколова Тогда вам придется изменить пра­вила. Каким образом вы собираетесьломать то. что существует?

Навальный Мы создаем точки напряжения. Я вижу, что этот жуликоватый коррупцион­ный режим изображает из себя вертикаль власти, играет скулами, но на самом деле все это туфта. Чтобы заставить их меняться нужно создавать и м проблем ы. Трапа юфть -такая точка напряжения. Дела по Газпрому. ВТБ. Я пытаюсь разных людей сподвигпуть, чтобы они создавали свои точки напря­жения, чтобы они конкретно и предметно боролись с режимом.

Собчак При такой стратегии события. вроде тех, что произошли на Манежной. вам в принципе на руку.

Навальный Эти события показывают режи­му то. что кавказская политика провалилась. миграционная политика провалилась. Собы­тия на Манежке заставят их что-то изменить. Я считаю, это для страны хорошо. Морочить людям голову можно лишьопределенный период. Этот период закончился.

Собчак А возглавить революцию вы готовы? Навальный Я не думаю, что есть человек, который сядет перед вами в ресторане «Мару-ся»искажет: я готов возглавить революцию.

Собчак Шевчук, например, не хочет и гово­рит: «Я против революции, я за эволюцию». Вы - за?

Навальный Я считаю, что революция в Рос­сии случится, рано или поздно. Но что мы называем революцией? Она может прини­мать разные формы. Мягкие...

Собчак Революция — это насильственное свержение режима.

Навальный Советский Союз распался в результате насильственного свержения режима? Нет. он просто рассыпался.

Собчак Это форма изменения курса власти, которая в России последнее время и работа­ла. Человек из верхнего эшелона, из элиты. Хрущев или Горбачев, получает власть и го­ворит: то, что с нами было, нужно забыть как страшный сон. теперь все будет по-другому. Это, наверное, скорее эволюционный путь. потому что мы избегаем кровопролития. Когдалюди выходят на улицу драться и уби­вать друглруга — это революционный путь. Вы согласны?

Навальный Я считаю, есть более сложные формы. Л ибо власть сама придумает меха­низм транзита и поделится...

Соколова С какого перепугу?

Навальный Сейчас они рассуждают именно так. Но если они так будут говорить и дальше, их рано или поздно просто перевешают на столбах. Либо в буквальном смысле, либо... Соколова Это такие пророчества Ваши. Была карикатура в сети. Кремль, перед ним кровавые лужицы, и на кирпичной стене большой транспарант «Нам по х...ю!».

Навальный До какого-то момента. Одно дело, когда сломали кремлевскую елку на Манежке — это да. Когда сломают елку ближе к Архангельскому собору, это бу­дет посильнее.

Соколова Даже, может, кое-куда засунут эту елку...

Навальный Ну я не хотел такжестко...

Собчак Раз уж мы вспомнили Горбачева. Эти процессы всегда начинаются очень красиво, а в итоге любой новый режим, при­ходящий на смену старому, утопает в том же самом — коррупции, воровстве, цинизме. В связи с этим вопрос: вы богатый человек?

Навальный Не могу сказать, это веши от­носительные. Я зарабатываю достаточно неплохо.

Собчак Сколько? Вы же любите проз­рачность.

Навальный Я люблю прозрачные схемы, я плачу налоги в соответствии с зако­ном. Я адвокат, зарабатываю адвокатской практикой.

Собчак Сколько?

Навальный Я бы не хотел...

Собчак Навальный — человек, который объ­ясняет людям их права, схемы огромных гос­корпораций. Почему вы не можете открыто сказать про свой доход?
Навальный Как только я стану государ­ственным чиновником или займу какую-то позицию, где я буду обязан раскрыть свою декларацию, я это сделаю.

Соколова О'кей. Вы зарабатываете боль­ше пяти тысяч долларов?

Навальный Больше. Собчак Двадцать?

Навальный Я сказал, что зарабатываю достаточно. 'Это в каком-то смысле принци­ пиальная позиция. Я не считаю, что должен всем рассказывать, сколько зарабатываю. Я адвокат, у меня есть клиенты.

Соколова Ладно. Больше пяти — уже достаточно для всенародной ненависти.

Собчак Неправда. Пять — нормально, двадцать — вот порог ненависти.

Навальный Это вы на своем опыте рассуждаете?

Собчак И па споем в том числе.

Навальный Порог ненависти, мне кажется. связан с источником заработка или со спосо­бом тратить эти деньги. Я думаю, что многие простят мои заработки, поскольку очевидно, что большую часть своих денег я трачу на борьбу с жул и ка м и.

Соколова А вы в какой области адвокат?

Навальный В основном я веду коммерче­ские дела, которые связаны с корпоратив­ными спорами. Собчак То есть к вам обращаются сотрул-ники крупных корпораций?

Навальный В том числе.

Собчак А они понимают, что таким образом они финансируют вашу борьбу с Газпромом?

Навальный Думаю. понимают.

Соколова И все равно не отказываются от ва-ш их услуг? Это противо­речит всему, что я знаю о психологии сотрудников российских госкорпораций.

Навальный Мы начали с того, что мак­симально резкую критику режима можно услышать, например, за столиком в рес­торане «Маруся».

Соколова У вас есть резонансные дела. которые вы выиграли?

Навальный Разглашение таких дел — это нарушение закона об адвокатской деятель­ности. Я не могу раскрыть имена клиентов.

Соколова Мы же не просто так вас терзаем. Мы медленно подводим вас к тому, что денег, достаточных для выбранной вами формы борьбы с режимом, вы заработать по объ­ективным причинам не можете. С вашей репутацией борца с Газпромом никто из серьезных клиентов к вам просто не об­ратится - из страха. Следовательно, вы -кремлевский проект!

Навальный Интересная логика. Что значит «не обратится»?! Такой проблемы не существует. Когда спорят между собой ООО «Ромашка» и ООО «Василек» по поводу того, что «Василек» украл 100 миллионов рублей у «Ромашки», в этом деле нет никакой политики. Достаточно эффективно защи­щать права ООО «Ромашка». Соколова ООО «Ромашка» платит взятки, как и все другие ООО. и сидит боится.
Навальный Моя практика показывает, что не боится.

Собчак Допустим. Что вы делали в Йельском университете?

Навальный В Йель я поехал, потому что мнеумныелюди посоветовали. Мне сказали, вот сидишь ты там, Леша, в четырех стенах, уткнулся в компьютер и в свои бумажки и не понимаешь, что такое world agenda, как в мире устроены дела. Если ты хочешь мыслить вне своей коробочки, замкнуто­го мирка, в котором существуешь только ты. Газпром, Роснефть и так далее, по­езжай и пойми.

Соколова А кто вам это сказал? Кремль? Представители госдепа?

Навальный Ну что за конспирология? Например. Гуриев Сергей, который воз­главляет РЭШ. мне рекомендациюдал. Это была полугодовая программа yellow fellow. На 15 мест полторы тысячи человек подавали заявки. Мне посчастливилось. Это в том числе имело для меня практиче­ские результаты, потому что одна из концеп­ций моей борьбы заключается втом, что мы должны использовать западные механизмы для борьбы с русскими жуликами. Русские жулики какраз мечтают стать настоящими европейцами. Для русского жулика не имеет смысла воровать здесь миллион, если этот миллион не может потратить в Лондоне или где-то на Лазурном Берегу. Но м ы четко по­нимаем, что если этот человек у крал деньги в России и купил на эти деньги пентхаус в Нью-Йорке, по федеральному закону США это money laundering. Это отмывание денег. нарушение федерального закона, тяжкое преступление, поэтому я втом числе в Йеле пытался понять, как мы можем использовать западную систему для того, чтобы пресле­довать наших жуликов. К сожалению, наша правовая система контролируется этими жуликами, и поэтому делать это в России очень сложно.

Собчак Ваш прогноз на 2012 год?
Навальный Я думаю, что Путин вернется. Хотя я полагаю, что ему не хочется этого делать. Гораздо больше ему нравится ходить на соревнования по художественной гимна­стике и гонять по Сочи на «гелендвагене». Но система, которую он построил, такова. что будет преследовать его. Если он не будет непосредствен но ее контрол ировать каж­дый день... Путина будут преследовать свои, а не я, не Каспаров, не Новодворская. Собчак Получается, что Путин создал именно ту эффективную систему, о кото­рой мы говорили, но тем не менее она будет преследовать его.

Навальный Если он выйдет из этой си­стемы. Он понимает, что стал ее заложни­ком. Он будет сидеть, страдать, мучиться, по-прежнему опаздыватьпа все совещания i и два с полови i юй часа, i ю будет оставаться президентом.

Собчак Про Путина понятно. Вернемся к вам. За что на вас собираются завести уголовное дело?

Навальный Официальное обвинение заключается в том. что это нанесение ущерба без признаков хищения. Я. будучи советником губернатора Кирова, давал такие плохие со­веты. что одной из государственных компа­ний был нанесен ущерб 30 тысяч долларов или 1 миллион рублей. Все пои и мают, что это полнейшая туфта. Я думаю, что история не получит дальнейшего развития. Соколова А есл и вы все же. не дай Бог. по­падете в тюрьму? Вы считаете, ваша борьба стоит таких жертв?
Навальный Я считаю, что стоит. Собчак Но почему? Вы красивый, умный. вполне блестящий молодой человек. У вас покориои массы/

Соколова Вы считаете, что это ощуще­ние себя вне покорной массы, оно стоит того, чтобы пойти за него в тюрьму?

Навальный Да, я готов. Если, чтобы не быть покорной массой, нужно за­платить такую цену, я готов заплатить.

Соколова Похоже, вы все-таки ковбой.

Собчак А почему непокорность так важна для вас? Вы говорите «я не могу жить и наче». Чем конкретно вам мешает ситуация в стра­не? Я огромная эгоистка в этом смысле, что, может быть, и плохо, да. но м не моя жизн ь важнее. Пока это не вмешивается в мою жизнь, у меня есть идеалистическое убежде­ние. что, может, и не вмешается. Даже втакой ситуации можно легко прожить свою жизнь. занимаясь любимым делом, не втягиваясь в бессмыслен ную и опасную борьбу.

Навальный Это все такая банальщина. Мы просто опять возвращаемся к вопросу. что такое хорошо и что такое плохо. Концеп­ция «люби себя, наплюй па всех, и в жизни ждет тебя успех» — неправильная, и вы это понимаете отлично. Но тем не менее вы с этим живете. Я считаю, это неправильно. Это мешает всем, все недовольны, просто большинство молчит в тряпку, некоторые говорят. Таких людей не так мало

Собчак Но объясните мне. вот чем обычного человека, у которого нетакций госкомпаний, который просто ездит па работу из спального района, чем его должна раздражать власть?

Навальный Объясн ю. Плохая экология, проблемы с ЖКХ, отвратительная медицина. отсутствие безопасности. В конце концов. пробки и машины с мигалками, которые проносятся мимо обычного человека и раз­дражают его.

Собчак Поэтому ненависть к мигалкам — это ненависть к чужому достатку, свойствен­ная русским.

Навальный Ключевая ошибка втом, что мигалки — не элемент достатка. Это приви­легия, созданная нанятыми госчиновниками для самих себя. В цивилизованном государ­стве таких вещей быть не должно. Типич­ный человек, который приходит ко мне как к адвокату, работает достаточно высокопо-ста&тенным менеджером. Он говорит: я ино­гда летаю на частных самолетах и не могу смотреть на эти рыла, они вообще никто, ни­чего не зарабатывают, а я зарабатываю деньги тяжелым трудом, могу раз в год полететьна частном самолете, вижу рыла этих чиновни­ков и жуликов, которые летают i ш нем каж­дую педелю. Они никто, ничто и звать никак, по тем не менее они зарабатывают гораздо легче и проще, чем я.

Собчак Это не должно бесить людей нор­мальных! Должно бесить не то, что воры летают на частном самолете, должна бесить своя личная ситуация и невозможность

-Это было бы так же тупо, как если бы я стала завидовать телке, которая получает боль­ше денег от спонсора, чем я. работая с утра до вечера...

Соколова А какая связь между ч и новн и ком и телкой спонсора?! И кто втаком случае спонсор нашей телки?! Собчак Мне кажется, спонсор у нас один. у всей страны.

Соколова И кто он?

Собчак Ну сейчас их два.

Навальный (назидательно) Спонсор всей страны — это многонациональный народ Российской Федерации, который сосет лапу, пока полмиллиона семей выкачива­ют нефть из недр страны... Я. честно говоря, не понимаю, почему это не задевает вас. Ксения Собчак?! Тот же самый дядечка, который в Минздраве организовывал конкурс па сайт в два миллиона долларов, он с этого украл полто- ра миллиона. Вы должны на корпоративах петь, плясать и шутить в Рязани и Казани дурацкие шутки гол или два. чтобы полу­чать такие деньги. Вас не бесит, что какой-то хрен с горы получает больше, подделав бумажки?!

Собчак Я понимаю, что многие зарабатыва­ют больше меня одним минетом. Меня тоже это должно бесить?

Навальный Ну вы сравнили. А можно про минет вырезать?

Соколова Нельзя. Потому что сосать— ключевое понятие в нынешней российской ситуации. На данный момент в стране со­сут — народ, чиновники, олигархи, шлю­хи: кто лапу, кто нефтянку, кто еще что. По-моему, вы занимаетесь как раз тем. что пытаетесь прервать это состояние всеобщего сексуального экстаза. Не боитесь трагиче­ских последствий?

Навальный Боимся. Но палкой тыкаем

Ирина Цывина: «После Евстигнеева , моя жизнь превратилась в ад!»

Это было в 2001-м году
В тот вечер мой муж объявился дома необычайно рано.
Увидел на столике журнал «Караван историй» с моим интервью и углубился в чтение.
Дочитав до фразы: «Такой любви, какую мне подарил Евгений Евстигнеев, я больше не встретила...», в ярости швырнул журнал мне в лицо.
Я не представляла, в какой ад превратится с этого момента моя жизнь...

---

Вдруг вижу, как под столом на коленке подружки оказывается его рука. И тут же другая рука Евстигнеева ложится... на мое колено!

Cкандал не утихал до утра. Жора метался из угла в угол: «Почему ты пишешь только об Евстигнееве, словно меня и нет?! Посмотри на себя, ты уже не девочка. Кому ты нужна с двумя детьми? Ты об этом пожа­леешь!» На меня смотрели белые от бе­шенства глаза, а я молчала, опустив голо­ву. У меня промелькнула мысль: «И слава богу, что это интервью вышло! Нет боль­ше сил терпеть эту жизнь...»

Он не знал, что в интервью я его не упомянула сознательно. Наконец-то после семи лет мучений я разлюбила Жору. К этому моменту у меня уже был роман с Александром, моим будущим мужем...

- Я боготворила Евстигнеева, как = и все остальные мои однокурсницы

Вот уже много лет, как нет на свете моего любимого Евстигнеева. С его ухо­дом из жизни я овдовела и осиротела разом. Отца своего я совсем не помнила, он исчез, как только мне стукнул год. На­верное, поэтому я подсознательно искала в мужчинах опору, надежность. Отца. Меня никогда не интересовали ровесни­ки, все мои мужья были намного стар­ше...

Когда я вспоминаю свое детство, меня не покидает чувство, что все это было не со мной... Рабочая окраина Минска. Мы с мамой живем в убогом бараке: одна комната, в углу — оцинкованное корыто, у окна — кровать. У нас даже телевизора не было. Полная нищета. Мне всего годик, мама, беременная братом, с огромным живо­том, ведет меня в круглосуточные ясли. Потом в моей жизни были и круглосу­точный садик, и бесконечные пионерла­геря, продленки...

Помню, как часто мне снились кош­мары: я жду маму у забора, а она за мной не приходит, и я с ужасом понимаю, что осталась на свете совсем одна. Вот и все детство! Лучше бы его вообще не было...

Мама работала на стройке маляром-штукатуром. Я ей помогала клеить обои, красить стены. А потом мама надолго слегла в больницу. У меня, школьницы, на руках остался младший брат. И я после уроков работала санитаркой. Мне нравилось в больнице, даже подумывала: «Не стану актрисой — буду врачом!» Но, к счастью, выбрала первое и решила по­ступать в Школу-студию МХАТ. Помню, еду в поезде «Минск—Москва», открываю книжку, а там закладка — кадр из фильма «Невероятные приключения итальян­цев в России», где артист Евстигнеев со сломанной ногой сидит в инвалидном кресле. Моим педагогом, а впоследствии и мужем стал именно Евгений Алексан­дрович Евстигнеев...

У нас на курсе учились одни красави­цы! Но актрисами стали немногие. Зато однокурсники не подкачали. Костя Лав-роненко даже приз Каннского фести­валя получил. Обаятельный, красивый, атлетического сложения — и при этом очень скромный, замкнутый. Говорил негромко, в основном молчал. Костя был на пару лет старше меня. На всех наших вечеринках в общежитии пел под гитару. Он и на баяне умел играть. Помню, у него был сумасшедший роман с нашей однокурсницей. В нее влюблялись все мальчики подряд, и Костя сходил по ней с ума. Не скажу, что она не отвечала ему взаимностью... Ей нравилось, что все за ней бегают, и она флиртовала со всеми поклонниками напропалую. А Костя был верен ей, как пес. Наверное, его спасло от сердечных мучений то, что он попал в театр «Сатирикон», где встретил свою будущую жену Лиду...

В моей книжке оказалась закладка — кадр из фильма «Невероятные приключения итальянцев в России» с артистом Евстигнеевым

Мы все на курсе гордились тем, что были учениками Евстигнеева. А девчон­ки его просто обожали. Нас так и назы­вали — маленькие «евстигнята». Евгений Александрович отвечал нам тем же.

Я боготворила Евстигнеева, как и все остальные мои однокурсницы. Да его и невозможно было не любить! Внимания Евгения Александровича добивались красивейшие женщины, хотя сам он считался далеко не красавцем. А по мне — лучше его не было! Широкие плечи, низкий голос, ласковый взгляд испод­лобья, огромные руки. Одним словом — мужик! Кстати, он не очень-то любил, когда женщины вешались ему на шею, предпочитал сам ухаживать. А это он, поверьте, умел. Ему было достаточно любой из нас положить руку на колено, отпустить своим необыкновенно краси­вым голосом шуточку, и все — готово!

Мы встречались в евстигнеевском гараже. Гараж был с баром, где всегда водились водочка, шампанское для меня, стоял магнитофон и... раскладушка

Однажды подружка позвала меня в кафе «Артистическое», что напротив Школы-студии МХАТ: «Пойдем со мной ужинать. Ты нас с Евгением Алексан­дровичем прикроешь». Ситуация нелов­кая, помню, что я безумно стеснялась. С одной стороны сидит мой педагог, с дру­гой — подружка. Евстигнеев галантно заказал нам пирожные и шампанское, себе коньячку. Выпил, разговорился, по­сыпались шуточки. Вдруг вижу, как под столом на коленке подружки оказывает­ся его рука. И тут же другая рука Евстиг неева ложится... на мое колено! Я в рас­терянности застыла. Так и сидим, как две дурочки. Он же — Бог! Потом они уеха­ли, а я отправилась в общежитие учить текст новой роли: в это время мы репе­тировали дипломный спектакль.

В спектакле «Женитьба Белугина» в постановке Евстигнеева я играла глав­ную роль. Я была такой хорошенькой в старинном платье с кринолином! Эти бесконечные репетиции нас очень сбли­зили. Мы же с ним без конца репетирова­ли любовь. Он мне показывал, как надо любить, а я ему — как я могу любить. К премьере спектакля у нас и вспыхнуло чувство... Евгений Александрович, узнав, что я выросла без отца, был очень тронут. А меня тронуло то, что и он не помнил своего отца.

Репетиции закончились, спектакль отыграли, но мы так и не смогли рас­статься. Однажды случайно столкнулись в фойе школы-студии. «Приезжай ко мне сегодня на съемки», — вдруг предложил он. И я полетела на Котельническую на­бережную. После съемок Евгений Алек­сандрович повез меня в гости к знако­мому художнику. Тот все сразу понял, деликатно удалился в мастерскую под предлогом неотложной работы, а мы сели пить чай на кухне. Вдруг Евгений Александрович меня робко обнял и по­целовал...

У него был необыкновенно красивый низкий голос, от которого все вокруг шалели. Однажды сижу в гримерке на съемках фильма «Бумажные глаза При­швина». Вдруг по радио голос Евстиг­неева. Гримерша аж руками всплеснула: «Господи, за один только голос отдалась бы!» А у меня мурашки побежали по телу. К тому моменту у нас с Евстигнеевым уже был роман.

Когда у нас с Евгением Александровичем начался роман,
я была уже москвичкой, играла в кино главные роли,
мои портреты печатали на обложках журналов

А встречались мы тайно. Евгений Александрович, как мальчишка, назна­чал мне свидание в тихом переулоч­ке, подсаживал в машину и вез к своим приятелям. Он мог разбудить меня в два часа ночи и сказать: «Лапочка! Умираю, хочу тебя видеть. Не можешь через час приехать к магазину «Овощи» на Герце­на?» Затем он, соблюдая конспирацию, говорил дочери: «Машенька, я с собач­кой пройдусь». Я ловила такси и мчалась к овощному магазину. Мы встречались у витрины, гуляли, целовались, а потом расходились по домам. А иногда наши свидания проходили в евстигнеевском гараже на улице Москвина. Гараж был кирпичный, с баром, где всегда водились водочка, шампанское для меня, стоял магнитофон и... раскладушка. А где нам было еще встречаться? В гостиницы не пускали, привести меня домой он не мог — там жила его дочь Маша.

— А тебя не испугала разница в воз­расте с Евстигнеевым — тридцать семь лет? Она скорее смущала его знакомых и рышня связалась с ним из-за прописки и знаменитой фамилии. Но я была уже мо­сквичкой, играла в кино главные роли, мои портреты печатали на обложках журналов...

Кстати, с московской пропиской помог мне именно Евгений Алексан­дрович. Я оканчивала институт, и мне надо было как-то закрепиться в Москве. Помню, однажды я у него спросила: «Ев­гений Александрович, может, у вас есть знакомый, кто бы меня прописал за деньги...» — «Ну вообще-то я могу тебя свести с одним человеком». И действи­тельно познакомил меня с администра­тором МХАТа. Молодой человек сказал: «Тысяча рублей — и я тебя прописываю на три года». Я бросилась в Минск, заня­ла денег и «вышла замуж». Своего «мужа» я видела два раза: когда замуж выходила и через три года, когда разводилась...

Разница в возрасте у нас была колоссальная,
но мы любили друг друга и не расставались ни на минуту

А что касается разницы в возрасте...
Помню, я долго не решалась сказать ему «ты» и назвать по имени. В конце концов он это заметил: «Запомни, я не только народный артист, а еще простой и до­машний, как валенки». С тех пор он стал для меня Женей... Но чаще всего я назы­вала его Папочка. Он был мне не толь­ко мужем, но и отцом. И хотя разница в возрасте у нас с ним была колоссальная, мы любили друг друга настолько сильно, что не расставались ни на минуту. И я счастлива, что мы даже поработали вме­сте...

Однажды Татьяна Лаврова подошла и спросила: «Женька, а тебе что, артистка Цывина нравится?» «Да я люблю ее, Тань...» — ответил Евстигнеев

После окончания училища я пока­зывалась во МХАТе. Через год мне дали роль Юли в спектакле «Круглый стол под абажуром» режиссера Леонида Хейфе-ца. В этом спектакле Евстигнеев играл моего дедушку. А главная роль была у Татьяны Лавровой. Она почему-то сразу невзлюбила меня. На первой же репе­тиции громко сказала: «Не могу на нее смотреть! Ходят тут какие-то девочки, потом мемуары о нас пишут!» И вдруг она заметила, как осуждающе посмотрел на нее Евстигнеев. А глаз у Лавровой был как рентген! Евгений Александрович ничего не сказал, только опустил голо­ву. Этого для нее было достаточно, она тут же взяла себя в руки. Мало того, по­степенно я стала ей нравиться, Лаврова даже помогала мне работать над ролью, звонила, звала в гости, стала опекать. Ев­гений Александрович мне рассказывал, что однажды после репетиции Лаврова подошла к нему и спросила: «Женька, а тебе что, артистка Цывина нравится?» «Да я люблю ее, Тань...» — ответил он.

Но из МХАТа я ушла. Как-то вызыва­ет меня к себе главный режиссер театра Олег Николаевич Ефремов: «Тут дело такое. Начинаем ставить «Яму» Купри­на. В паре с Майоровой будешь играть. Вы же, артистки, любите 6...Й играть!» А тут, как назло, Леня Трушкин предложил мне роль Ани в антрепризном спекта­кле «Вишневый сад». Моей партнершей будет Татьяна Васильева! И я загорелась. Наверное, я совершила ошибку — ради этого спектакля отказалась от роли во МХАТе. Евгений Александрович пытался меня отговорить: «Ну кто такой Труш-кин? Приди в себя, все мечтают попасть во МХАТ, а ты уходишь». Может быть, он был прав, но зато благодаря Трушкину я обрела подругу, которую бесконечно обожаю, — Танечку Васильеву. Она меня всю жизнь поддерживает...

Когда в Лондоне Евстигнеев умер от внезапной остановки сердца, Таня подставила мне свое плечо. Она видела, как я страдаю, мучаюсь... Я вернулась с по­хорон, вошла в опустевшую квартиру и заперлась на ключ. Мне не хотелось ни­кого видеть, я не ела, не пила, лежала и смотрела в окно. Ночь, день, снова ночь, снова день...

Мне звонили подруги, советовали: «Выпей рюмку, поможет...» Но я этого не делала, помнила, как не любил Женя, когда женщины пьют. Я похудела, у меня отнимались руки, ноги, очень почему-то болело в груди, словно кто-то вырвал часть моего сердца. Чтобы избавиться от тоски, я решила выпустить книгу вос­поминаний о Евстигнееве — «Артист». Нашла человека, которому в свое время Женя помог выйти из тюрьмы. И тот в благодарность дал денег на книгу...

Потом Таня все-таки насильно вытащила меня на сцену. В последний год жизни Евгений Александрович согла­сился играть Фирса в «Вишневом саде». В тот вечер я вышла на сцену, посмотрела в тот угол, где обычно стояла фигура его Фирса, и слезы брызнули из глаз...

Благодаря спектаклю «Вишневый сад» я обрела подругу Танечку Васильеву...

А тут в стране начался кризис. И мы с Таней остались без работы. «Вишне­вый сад» заглох, Васильеву уволили из Театра им. Маяковского «за нарушение трудовой дисциплины» (она в это время ездила получать в Питере, как лучшая ак­триса страны, премию). В «Сатириконе», куда меня принял Костя Райкин, зарпла­та была мизерная. И мы при полном без­денежье решили сдать наши квартиры иностранцам.

«Почему ты меня все время преследуешь? Ты не любишь Альбину?» — спрашивала я Влада. Листьев отвечал: «Люблю. И тебя тоже люблю»

Жили в Переделкине, в Доме творче­ства писателей. В номере Тани посели­лась вся ее семья: муж, Жора Мартиросян, его мама, двое детей и репетитор Филиппа, который помогал ему готовить уроки. Спали все на полу. Дверь моего номера была напротив. Иногда кое-кто из многочисленной семьи Васильевой ночевал у меня. Кухни в номерах Дома творчества, естественно, не было. Нам выдали алюминиевые судки, с ними мы ходили в столовую за едой. Иногда в но­мере Таня на электроплиточке жарила сырники

Я ежедневно моталась в Москву на репетиции. Однажды паркуюсь у на­шего Дома творчества и слегка задеваю чью-то машину. Из нее вылезает взбе­шенный Ворошилов, создатель пере­дачи «Что? Где? Когда?» Он так шумно возмущался, что я заплакала. Прихо­жу к Тане, а она меня успокаивает: «Не волнуйся, я сама с ним разберусь». И вручила ему триста долларов за причи­ненный ущерб. «Ты с ума сошла, такие деньги!» Я пыталась отдать ей долг, но она так и не взяла.

Помню, как спустя год после смерти Евгения Александровича мы с Василье­вой поехали в Сочи, в санаторий «Актер». На пляже, увидев меня в купальнике, она всплеснула руками: «Ну держись, к тебе будут все клеиться. Но помни — тебе нужен достойный мужчина!» И она стала отгонять от меня мужиков, как мух: «Ну-ка отойдите от нее».

Влад как мальчишка неотступно бегал за мной... (Влад Листьев, Ирина Цывина и Татьяна Васильева)

А потом с внеконкурсной картиной «Яма» меня пригласили на «Кинотавр». Иду на открытии фестиваля по красной дорожке и чувствую чей-то взгляд. Обо­рачиваюсь — Влад Листьев. С этого мо­мента, куда бы я ни пошла, он следовал за мной. Я знала, что он женат на Альби­не, что он — известный телеведущий... Мы с Васильевой идем на завтрак — он за наш стол, обедать — опять он с нами, ужинать — снова его вижу. А на третий день он поджидал меня у моего номера: «Я хочу с тобой поговорить...». Но я его к себе не пустила. Как-то вечером Влад пригласил меня прогуляться по сочин­ской набережной: «Не знаю, что со мной происходит...» — «Я не завожу романы с женатыми мужчинами». Вот и весь раз­говор. Ну не могла я запятнать доброе имя Евстигнеева! Все же вокруг только и ждали как бы половчее бросить в меня камень...

Не скрою, с Владом было безумно ин­тересно! Он вдруг напомнил мне Женю. Так же обаятельно и легко острил. Мы с Владом гуляли по парку, сидели до ночи в кафе и говорили обо всем на свете, но как только он пытался меня поцеловать, я резко отодвигалась. А его это разжига­ло невероятно! Он как мальчишка неот­ступно бегал за мной. «Почему ты меня все время преследуешь? Ты не любишь Альбину?» — спрашивала я. Он честно отвечал: «Люблю. И тебя тоже люблю». Однажды я так его довела, что он схва­тил меня на руки и понес к морю через весь пляж: «Сейчас тебя утоплю!» Я все­рьез испугалась. Ухватилась за его шею и только причитала: «Влад, умоляю, не надо. Я не умею плавать». Он остановил­ся: «Ты что, правда плавать не умеешь?» Окунул легонько и отпустил...

А в Москве у нас начался роман. Мы встречались около полугода. Он приез­жал ко мне на съемную квартиру у метро «Аэропорт». И каждый раз на такси. Ви­димо, прятался от Альбины. Влад был женат и не собирался разводиться. При этом предлагал мне родить ему ребенка.

Предсказательница Лола бросила камни: «Твоего мужа заберет черная женщина. А через год тебя увезет заморский принц. И ты родишь ему детей»

Таня единственная знала о наших сви­даниях. Но она не была в восторге ни от одного из моих кавалеров. «Смотри! По­осторожней выбирай», — все мне паль­цем грозила.

Постепенно я стала уклоняться от встреч с Владом, а однажды прямо зая­вила: «У меня есть жених». Он помолчал, а потом сказал: «Хорошо...» И больше мы не виделись... Влад должен был меня понять. Я стала вдовой в двадцать восемь лет. Не­которые в этом возрасте еще семьей не успевают обзавестись, а я уже ее поте­ряла. Я очень хотела ребенка от Евстиг­неева, даже знала, как его назову. Когда у меня на гастролях случился выкидыш, Евгений Александрович меня утешал: «Не переживай, у тебя еще будет ребе­нок. Обещай, что назовешь его Женей, это имя подходит и мальчику, и девоч­ке».

— Это правда, что Татьяна Василье­ва познакомила тебя с твоим будущим мужем, Пусепом?

— Как-то под Новый год мне позво­нил Мартиросян, Танин муж: «Слушай, тут из Америки приехал голливудский продюсер Джордж. Давай сходим вместе в ночной клуб?» Когда Таня впервые уви­дела Джорджа, она сравнила его с работ­ником Москонцерта. «Как это?» — спро­сила я. — «Он постоянно что-то играет. Фальшивый какой-то...» А у Тани чутье колоссальное...

Но я к ее словам тогда не прислу­шалась. Джордж нам рассказывал, что он состоятельный человек, что у него огромный дом на Сансет бульваре, что он когда-то работал с Джессикой Ланж и Шоном Пенном. Все это звучало очень весомо. А еще он говорил о том, что, несмотря на успех в Голливуде, у него очень непростая жизнь. Бывшая жена психически неуравновешенна и посто­янно грозится покончить собой, если он не вернется к ней. Джордж брал меня за руку, смотрел в глаза. А я не могла на него наглядеться: смуглая кожа, обаятельная улыбка... Джордж часто уезжал и при­езжал. В России он снимал какие-то сю­жеты для американского телевидения. И так трогательно обо мне заботился, что я не могла это не оценить. Уехав, при­слал мне мастера по ремонту машины, часто звонил. А главное, сам предложил ходить со мной на кладбище к Евгению Александровичу и ухаживать за моги­лой. Один раз он действительно был на Новодевичьем. В день памяти Евстиг­неева у его памятника встретились Саша Абдулов, Леонид Ярмольник, Денис Ев­стигнеев и мы с Пусепом. Только много позже я поняла, что он использовал это как повод для общения со звездами...

Мы часами говорили с Джорджем по телефону. Когда он сказал, что у него нет отца, у меня от жалости сжалось сердце. Это нас страшно сблизило. И мне пока­залось, что у нас все может сложиться...

А тут я еще вспомнила, как за год до смерти Евстигнеева ходила к предска­зательнице Лоле. Она бросила камни, потом долго на них смотрела: «Твоего мужа заберет черная женщина. Он уйдет с ней от тебя навсегда! А через год тебя увезет заморский принц. И ты родишь ему детей». Я даже попыталась эту Лолу найти по старому адресу, чтобы посове­товаться насчет Пусепа, но она бесслед­но исчезла...

Мне не исполнилось и тридцати, опыта никакого. Я жила с Евгением Александровичем и думала, что все мужчины такие, как он,— добрые, заботливые...

Очень скоро я поняла, что влюбилась в моего «заморского принца» по уши, что хочу от него ребенка. И я забереме­нела! Он дико обрадовался и предложил приехать погостить в Америку. «Вместе встретим Новый год, — сказал он радост­но, а потом добавил: — Да, если можешь, захвати с собой видеомагнитофон и простыни». «А зачем?» — удивилась я. «Ну, я переехал в новую квартиру, еще не обустроился». Помню, как рассказала об этом Тане Васильевой, она была в шоке, но я ее успокоила: «Все равно мне туда переезжать. Мы ведь поженимся...»

Я сложила в чемодан простыни и упа­ковала видеомагнитофон, который мы с Евстигнеевым когда-то купили в Синга­пуре. Джордж встретил меня в аэропорту и по дороге стал постепенно готовить к правде. Как только я переступила порог его жилища, мне пришлось снять «розо­вые очки».

Я была готова увидеть скромную квар­тиру, но не до такой же степени! На полу убогой маленькой студии лежал наду­вной матрас — и все! «Как хорошо, что ты приехала. Я не выходил из этой комнаты четыре месяца», — признался Джордж. Мне показалось это странным...

Мой «американский продюсер» ока­зался без денег и без работы. Настоящий голый король! Да еще и с постоянными перепадами настроения. Слава богу, что у меня были свои деньги. Я сдавала квар­тиру в Москве, и нам вполне хватало на жизнь.

Этим вечером я узнала еще одну шо кирующую новость. Когда я поинтересо­валась насчет большого дома на Сансет бульваре, он ответил: «Там пока живет моя жена Сандра. Но ты не волнуйся, я с ней обязательно разведусь!» Самое ужас­ное было не в том, что он оказался женат, а в том, что и не собирался разводиться. Я не сразу это поняла...

Как-то мы шли с ним по улице, и вдруг он говорит: «Ой, постой здесь на углу, там наши общие с женой друзья, мне надо с ними пообщаться». Я пряталась за углом, держась за большой живот, пока он мило беседовал с этими людьми, делая вид, что меня не знает. А потом мы с Джор­джем поехали в гости к его знакомым и... он меня там оставил. Выпил, сел за руль и куда-то уехал. А я даже адреса его не знала. Хозяева дома оставили меня ночевать. Наутро кое-как его разыскали. А позже выяснилось: он вообще забыл, что приезжал со мной. Ну разве не надо было мне уже тогда бежать от него сломя голову?!

Какой я была наивной! Мне не ис­полнилось и тридцати, опыта никакого. Я жила с Евгением Александровичем и думала, что все мужчины такие, как он, — добрые, заботливые. Женя очень вол­новался за мое будущее: «Лапочка, каг мне тебя жалко. Тебе потом будет очень тяжело». Как он был прав!

Однажды мне приснился сон. Евге­ний Александрович снимает с руки об­ручальное кольцо и вкладывает в него мое. Оно свободно помещается внутри. На его кольце выгравировано мое имя «Ирина», а на моем — «Женя». И прячет их в свой заветный ящичек в шкафу спальни... Я проснулась и долго пыта­лась понять, что он хотел этим сказать. А потом поняла: я не вернусь в нашу с ним квартиру, а останусь в Америке.

Рожала Женьку я в Палм-Спрингсе, в госпитале, который построил Фрэнк Синатра. Меня туда устроил Джордж бесплатно, по какой-то программе для малоимущих. Помню, как у меня нача­лась депрессия после рождения сына. В Палм-Спрингсе стояла чудовищная жара. Вокруг — пустыня. Гулять можно только рано утром, все остальное время сидели под кондиционерами. И вот я вы­хожу с детской коляской в четыре утра, а у самой слезы текут по щекам. От тоски сходила там с ума! Язык знала плохо, ни одного знакомого рядом! Мы туда переехали жить, потому что мой продю-сер"считал, что там дешевле и дальше от Сандры.

На полу маленькой студии лежал надувной матрас — и все! Мой «американский продюсер» оказался без денег и без работы. Настоящий голый король! br>— А ты общалась с его женой?

— Он запретил мне подходить к теле­фону. Однажды телефон звонил и зво­нил, просто разрывался. Я не выдержала взяла трубку. «Хелло...» — прозвучал нежный женский голосок. Незнаком­ка мне что-то говорила по-английски, я поняла только одно — она жена Джор­джа. Сандра часто звонила нам в Палм-Спрингс, плакала, жаловалась на мужа, говорила, что он ее всегда обманывал. Сказала, что они договорились просто пожить отдельно, «отдохнуть друг от друга». Я ей призналась, что у нас родил­ся Женя...

Потом мы вернулись в Лос-Анджелес. Как-то я попала в дом Гали Логиновой мамы Милы Йовович. «Сандра без конца лечится у психоаналитика. У них нет детей...» — рассказала она мне. Оказы­вается, какое-то время они дружили се­мьями: Пусеп с Сандрой и Галя со своим мужем Боги.

— А как ты познакомилась с Галей Логиновой?

— Я стала бывать в ее гостеприимном доме, когда уже родила Женьку. Нас по­знакомила моя подруга Нателла Лала-бекян, поэтесса. Нателла предупредила меня, что Галя не любит Пусепа, считает его непорядочным человеком.

Джордж брал меня за руку, смотрел в глаза. А я не могла на него наглядеться.

Галя деликатно старалась не лезть в нашу семью, пока мы были вместе... «Как — А у вас действительно были хоро­шие отношения с Джорджем? — Ну как я могла рассказать Гале прав­ду? Я ведь тогда в первый раз пришла в ее дом, мьГеще не были до такой степени близки. И говорить плохое о Жоре я не хотела (после знакомства с Галей я, как и она, стала называть Пусепа Жорой). В то время я еще надеялась, что наша жизнь наладится, что мы притираемся друг к другу и в конце концов у нас будет хоро­шая семья. Ведь есть Женечка. А на самом деле все было не так. Жора закрывался от нас в своем кабинете и, по его словам, сочинял сценарии. Мы с Женькой вечно ему мешали. От безделья и депрессии он просто шалел и все зло срывал на мне. Кричал, что в Америке я эмигрантка, ни­кому не нужна, чтобы навсегда забыла, что я — актриса, да и вообще про свою жизнь с Евстигнеевым. А я молчала... Бы­вало, Жора поднимал на меня руку, об­зывал последними словами. Я выходила на улицу в черных очках, чтобы никто не заметил моих синяков. Это был ад!

Однажды позвонила Сандра и рас­сказала, что у Жоры есть еще один ребе­нок. Оказывается, до встречи со мной он встречался с молодой девушкой из Риги, и та родила ему дочь Катю. Девочке уже четыре года. Его избранница тоже при­езжала в Лос-Анджелес, тоже спала на надувном матрасе. Только в отличие от меня уехала рожать в Ригу... Жора при­знался, что Сандра не наврала. От этой правды мне стало еще тяжелее...

Жора часто поднимал на меня руку, обзывал последними словами. На улицу я выходила в черных очках, чтобы никто не заметил моих синяков

Как-то наткнулась на свою старую видеокассету. Сунула ее в видеомагнито­фон и не узнала себя: я настоящая оста­лась там, на той старой пленке, где мы с Евгением Александровичем дурачимся и хохочем. Он ложками выстукивает рит­мичную мелодию на стаканах, тарел­ках и столе, а я не могу отвести от него счастливых глаз.
Утром в нашу квартиру громко постучали. «Немедленно откройте дверь! ФБР!» На Жору надели наручники, и начался обыск
Когда Женьке исполнилось два года, я решилась на отъезд. Целый год мы с Женькой прожили в Москве. Я отдала сына в детский сад, пошла работать в жур­нал. И старалась забыть о своей ужасной жизни в Америке. Жора периодически звонил, звал обратно. И вдруг приехал в Москву накануне Нового года. Видимо соскучился — был ласковым и очень неж­ным. И я сдалась, поехала за ним...

Когда родилась дочь, и вправду все как-то изменилось. У Жоры появилась хорошая работа. А я стала работать на телевидении. Делала передачи, брала интервью у российских звезд, гастро­лирующих в Америке. Женечку отдали в детский сад. Пока я делала свои програм­мы, с восьмимесячной Зиночкой сидела няня. Жизнь стала налаживаться. Но это мне только казалось...

В ту ночь мне приснился Евгений Александрович. Он метался по комна­там, смотрел на меня тревожными гла­зами и молчал. Потом пошел к двери. Я кинулась за ним, но он покачал головой: «Останься...»

Утром в нашу квартиру громко по­стучали. «Немедленно откройте дверь! ФБР!» Мы и ахнуть не успели, как они выломали дверь и ворвались в квартиру. Жоре надели наручники. Начался обыск, искали какие-то документы. Моего мужа подозревали в отмывании денег. Фэбээ­ровцы перевернули все вверх дном. Я с ужасом наблюдала, как один из них ро­ется в Зиночкиной коляске. Из шкафа достали перевязанную пачку писем. Я кинулась к женщине, которая говори­ла по-русски: «Умоляю, не трогайте. Это письма моего первого мужа, Евстиг­неева, великого русского актера!» Слава богу, она была родом из России и знала, кто такой Евгений Александрович. Она отложила письма. Обыск у нас шел весь день. Фэбээровцы ничего не нашли, но дело на Жору все равно завели. Когда они ушли, он сказал: «Срочно улетай с детьми в Москву. Я — следом за тобой!»

Мы с Жорой, прожив в гражданском браке пять лет, наконец поженились. Но ничего не изменилось...
На фото с детьми Женей и Зиной

В Москве жить с двумя детьми мне оказалось негде — моя квартира сдава­лась. Спасибо Лене Бутенко и Косте Рай-кину, они приютили нас у себя на даче. Через несколько месяцев Жора через Мексику добрался до Москвы.

И снова я оказалась в аду. Увернуть­ся от тяжелого кулака мне не удавалось я летала из угла в угол. Ходила вся в си­няках, он мне даже волосы вырывал в ярости. Я думала, что скоро свихнусь... Потом, после развода, две мои подруги рассказали, что когда я уезжала в Аме­рику работать, он изменял мне с ними. Жора мог внезапно исчезнуть, а потом позвонить: «Я в Париже...» — «А что ты там делаешь?» — «Да мне захотелось про­ветриться...» Жил своей жизнью, так, как хотел...

Почему я терпела? Не знаю. Что он сделал со мной? Загипнотизировал? Ведь родила же я ему второго ребенка! А потом, я с детства больше всего на свете боялась остаться одна, вот и цеплялась за свое призрачное «счастье»...

Снова я оказалась в аду. Увернуться от тяжелого кулака не удавалось: я летала из угла в угол. Ходила в синяках, Жора мне даже волосы вырывал

Меня так мучила наша ненормальная жизнь, что я поступила в институт на психологический факультет. И все спра­шивала себя: «За что мне это испытание? За что, господи?» А потом сама нашла ответ: «Я должна познать горе, чтобы оценить то счастье, которое мне пода­рил Евстигнеев...»

Мы, прожив в гражданском браке пять лет, родив двоих детей, наконец поженились. Но официальный брак ниче­го в нашей жизни не изменил...

Вот именно в этот момент мне с небес было послано избавление в лице Саши...

Мой будущий муж Саша был зятем Михаила Ульянова. (Свадьба Ирины и Александра)

Саша — наш сосед по даче. Он был зятем Михаила Ульянова, его жена Лена работала главным художником в газете «Аргументы и факты»...

— А кто вас познакомил?

— Лена Цыплакова, первая жена Дени­са Евстигнеева, дружила с Леной Ульяно­вой. Как-то Цыплакова говорит: «У тебя на даче гости. А рядом с тобой Ленка с Сашей тоскуют. Можно они к тебе при­дут?»

У нас собралась большая компания. Я кручусь как белка в колесе, в саду на стол накрываю. Мне вызвался помочь Саша. Помню, я даже про себя подумала «Какой хозяйственный!» Хотя внешне он мне совсем не нравился: редкие волосы, усатый, в вечных совдеповских костю­мах.

С тех пор мы с Сашей стали дружить. Он жил на даче, Лена уезжала в город на работу. А он захаживал ко мне по-соседски. То удлинитель принесет, то газовую колонку починит, то гвоздь забьет... А еще меня в нем подкупило то, что он очень любит детей. Саша женился на Лене, когда у нее была четырехлетняя дочь. Лизу воспитал Саша. Она до сих пор называет его папой. И сейчас уже со своими детьми приезжает к нам на дачу... Саша и моими детьми стал зани­маться. Именно Саша, а не родной отец, отвел Женю в первый класс. Именно Саша забирал Зину из детского сада.

мы и дружили бы, если бы я не уехала к подруге в Австралию погостить. И тут в разлуке я поняла, что люблю Сашу! Меня не было всего десять дней, а я чуть не умерла там без него, так к нему привыкла. Позвонила ему и попроси­ла встретить в аэропорту. Помню, мы безумно целовались в машине. С этого момента у нас начался сумасшедший роман. Да, мы оба были несвободны, но противиться тому, что со мной проис­ходило, было выше моих сил. Саша снял квартиру, где мы стали встречаться. Мы сразу же поставили все точки над «i»: раз­водиться не будем, у нас дети...

Летом Саша с семьей уехал отдыхать в Грецию, скрыв это от меня. Он сказал, что едет с ребятами на рыбалку. Но серд­це у меня ныло: он с женой! А когда Саша вернулся, сразу же кинулся ко мне: «Я сказал Лене, что люблю тебя. Все, ухожу к тебе!» Я схватилась за голову: «Ты с ума сошел! А почему меня не спросил?» — «Я не могу без тебя жить. Звони при мне Пу-сепу и говори ему обо всем...»

Таня Васильева, узнав о моих отноше­ниях с Сашей, как всегда, сказала проро­ческую вещь: «Ты, главное, детей не поте­ряй... » Она как в воду глядела!

Я позвонила Пусепу: «Я больше не могу с тобой жить. Я встретила свою любовь...» — «Кто он?» — «Саша». — «Хорошо», — и повесил трубку... Он сказал это так спо­койно, что у меня похолодело внутри.

С этого момента начался следующий круг моего ада. А тут еще «Караван исто­рий» вышел с моим интервью про то, как я любила Евстигнеева. Все одно к одно­му...

Когда наш роман открылся, Пусеп позвонил Лене Ульяновой и предложил: «Мы с тобой — потерпевшая сторона. Тебя бросил муж, меня — жена. Давай напишем про Цывину гадости в твоей газете!» Но Лена отказалась. Я хочу ей сказать спасибо за это! Она повела себя в этой ситуации очень достойно. Умная и благородная женщина. Меня до сих пор мучит совесть... Хотя Саша мне говорил, что последние пять лет их отношения были прохладными, тем не менее, думаю, уходить из семьи было мучительно труд­но. Его тесть, Михаил Александрович Ульянов и его жена Алла Петровна хоро­шо относились к зятю. Они очень пере­живали разрыв Саши с их дочерью. А ведь там была еще и дочь Лиза...

с Пусепом подали на развод. Все мирно, спокойно. Ничто не предвеща­ло беды. Однажды прихожу за Зиной в детский сад, а воспитательница говорит: «Ее забрал папа». Жора? Он в жизни не ходил за Зиной в детский сад. Сижу дома и нервничаю: где Зина? Звоню Жоре, он не поднимает трубку. Прошел день, про­шла ночь... Наутро я поняла: он украл Зину! Хватилась ее документов, а их не оказалось на месте. У него все было спла­нировано заранее...

Восемь месяцев я не знала, где моя Зина, восемь месяцев я не слышала ее голоса. Можно представить, что со мной творилось! Бегу в милицию, пишу за­явление. Они объявили розыск. Выяс­нилось, что американский гражданин Пусеп с дочкой доехал до Таллина, там их следы затерялись... А тут мне прихо­дит повестка из суда. Сам Жора на суд не явился, вместо него со мной разводился его адвокат. Но благодаря этому суду я хоть узнала, где моя дочка! Оказалось, он увез ее в Черногорию...

На суде моей свидетельницей высту­пала Таня Васильева. А Жориным пред­ставителем был... Георгий Мартиросян.

Судья спросил у Тани: «Вы видели, как Цывина воспитывала дочь?», Таня отве­тила: «Она была прекрасной матерью. Однажды привела ко мне Зину и попро­сила меня почитать ей сказку «Василиса Премудрая». Мы с Ирой устроили Зине маленький праздник. Я нарядилась в русский сарафан, и мы стали читать девочке сказку. Ира даже записала на пленку Зине на память это представле­ние». В зале громко захохотал Мартиро­сян: «Да это вранье!» Его тут же попро­сили удалиться из зала. Суд присудил мне Т)боих детей. А после суда Таня и Мартиросян так разругались, что вско­ре разошлись...

В комнате, где проходило свидание с дочкой, было полно полицейских. '- Я зарыдала: «Доченька моя!»

После суда мне позвонил Жора: «По­здравляю. Но ты все равно не получишь дочь!» И я стала бороться за Зину. Но не знала, что моя борьба растянется на годы. Я судилась в Америке, но они бы­стро «умыли руки»: ребенок в Черного­рии — вот там и добивайтесь справедли­вости. В Черногории судилась несколько лет, мой Саша продал свой бизнес, чтобы мы могли заплатить адвокатам. Но все было тщетно.

— А когда ты увидела Зину?

— Я уже знала, что Зина живет в ма­леньком городке Петроваце, что вместе с ней постоянно наход
— Я уже знала, что Зина живет в ма­леньком городке Петроваце, что вместе с ней постоянно находится няня Соня, простая черногорская женщина, кото­рая ее очень любит. Я так хотела увидеть дочь, что отправилась туда. А мой быв­ший муж решил, что я хочу ее выкрасть, и принял меры...

В Петроваце мы с Сашей остановились в гостинице и взяли напрокат машину. Но не успели даже подойти к детскому саду, как нас тут же забрала полиция. Это была операция века! Нам заломили руки за спину, щелкнули наручники, полицей­ские бросились обыскивать машину. «Я приехала повидать дочь! У меня офици­альные документы в гостинице!» — кричу я. Но меня никто не захотел слушать. Нас отвезли в жуткий полицейский участок. Всю ночь мы провели (нам даже сесть не разрешили) в наручниках за решеткой в компании алкоголиков и наркоманов. Утром начался допрос. Я требую вызвать российского консула, но полицейские словно меня не слышат! Наконец они вняли моей просьбе и послали кого-то в наш гостиничный номер. Там перерыли все вверх дном, нашли в чемодане реше­ние суда о том, что Зина должна жить со мной. Под утро к нам в камеру зашел сле­дователь и сказал: «Ты хорошая мать, раз проделала такой путь. Мы поможем тебе увидеться с дочерью». Когда я вошла в наш номер в гостинице, на полу валялись разбросанные игрушки и красивое пла­тье для Зины... Но я все равно была счастлива: завтра увижу свою девочку! В комнате, где про­исходило наше свидание, было полно полицейских. Но я их не замечала. «Боже мой, Зиночка! — я кинулась к дочке и за­рыдала. — Как ты выросла, девочка моя!» Зина обнимала меня и гладила по голо­ве: «Мама, мамочка, успокойся!» Эти не­сколько часов пролетели как миг! Жора пообещал мне на следующий день еще одно свидание. Вечером сидим с Сашей в кафе, вдруг к нам подходит патруль и забирает наши паспорта. А когда нам их вернули, там стояли печати — «Запрет на въезд в страну сроком на год». Я сразу поняла, чьих это рук дело! Не знаю, как он их убедил, что я преступница, навер­ное, сказал, что приехала его убить. Ко­нечно, для маленькой Черногории слова «голливудского продюсера» прозвучали очень убедительно...

Целый год я не имела возможности видеть Зину. А черногорский суд все от­кладывал и откладывал заседание. Звоню Жоре, он не говорит, где дочь. Только спу­стя время я узнала, что она была в каком- то монастыре. Только через год, когда истек срок запрета на въезд в Черного­рию, я увидела дочь. И то все наши ред­кие встречи Зину сопровождал ее отец или няня Соня. Мы ни разу не встрети­лись наедине. Мой бывший муж боялся, что я ее выкраду и увезу в Россию.

В один из приездов в Черногорию я предложила пойти погулять. И мы все отправились на красивую городскую площадь. Вдруг над нами завис вертолет. Жора, решив, что это запланированное мною похищение Зины, схватил ее в охапку и бросился в кусты. Я плакала, до­казывала ему, что это не так, но он стоял на своем. «Ты об этом пожалеешь!» — только и повторял он. Я так боялась, что он снова спрячет Зину! Все мои приезды стоили огромных нервов. Я старалась держать себя в руках и пе раздражать его, лишь бы он разрешил мне встретиться с моим ребенком. Шесть лет я боролась в черногорском суде...

Не зная, что делать дальше, пошла за советом в церковь, к батюшке. Тот по­советовал мне оставить Зиночку жить в Черногории и благословил меня на это: «Все эти судебные дрязги травмиру­ют детскую душу». Я позвонила дочери: «Зина, я решила больше не судиться...» «Мамочка, ты права, он ведь все равно меня не отпустит...» — ответила она.Ирина Цывина фото и биография

Мы с бывшим мужем составили миро­вое соглашение. И, удивительно, черно­горский суд мгновенно принял реше­ние. И эта тугая пружина во мне ослабла. Я могу приехать к своей девочке когда хочу и на сколько хочу. В последний приезд Пусеп даже разрешил Зиночке пожить со мной в съемной к вартире. Она постоянно интересуется, когда же увидит брата. А Женя каждый Новый год готовит для Зины подарок и кладет под елку. Надеюсь, что летом они наконец увидятся...
Я теперь чувствую себя счастливой. У меня есть мои дети — Женька, Зиночка, у меня есть работа. Я вернулась в театр и кино после большого перерыва, а это мало кому удается в нашей профессии, играю на сцене с прекрасными партне­рами: Таней Васильевой, Валерием Гар-калиным, Мишей Ефремовым...
А однажды я поймала себя на том, что шутя называю Сашу Папочкой, и по­няла, что снова дома, где меня любят и обо мне заботятся. Что я счастлива, как когда-то была счастлива с Евстигнее­вым. С тех пор Евгений Александрович перестал мне сниться. Он за меня теперь спокоен...

АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ ИВАНА ОХЛОБЫСТИНА

«Гепатит С, жесткая прогрессирующая форма» — я сидел на кухне и читал результаты Оксанкиных анализов. Никаких обвинений, сетований на несправедливость... Другое дело, это ведь не предполагает больше пяти лет жизни.

Оксанка ходит с пятки, носит длинные плащи, которые делают ее похожей на большую хищную птицу.
Я называю жену «Боевой машиной №3»

А поскольку мы муж и жена, зна­чит, я тоже был заражен или заразился бы в ближайшее время. Следовательно, и мне полагались те же самые пять лет. Это естественно. И я принял ситуацию.
Кыса тут же кинулась подсчитывать, до какого класса она успеет дотянуть нашу старшую дочку Анфиску, чтобы та дотя­нула потом остальных. В моей же голове роились хитроумные планы, как завер­нуть отношения с друзьями так, чтобы, когда мы с женой безвременно отчалим, они не смогли избежать ответственности за моих на тот момент четверых детей. После занятий изощренной математикой мы начали планировать, как проведем эти пять лет. Я хотел повозить Кысу по миру — представить ей пирамиды, сопроводив показ обычной мистической брехней, по­стоять на самом верху Эйфелевой башни, навестить Долину гейзеров и попробовать разгадать тайну Стонхеджа.
...Я, конечно, странный человек. В моем характере и долгие штили, и взрывы на­стоящей ярости. За это сочетание, навер­ное, надо говорить спасибо родителям. Их брак, шестидесятилетнего военного врача и девятнадцатилетней студентки, продер­жался недолго. После расставания отно­шения оставались сложными. Папа любил повторять: «Она очень красивая женщина. В ней столько огня, хоть в ядерный реак­тор заряжай... И я не мог остаться с твоей матерью, потому что боялся, что она меня зарежет!» Кстати, я понимал, о чем он, по­тому что мама — это пуэрто-риканская женщина, она — стихия.
Папа же вообще был очень странным Позиционировал себя аристократом, гово­рил соответствующим образом, наматывал на шею шелковые шарфы. Он участвовал во многих интригах столетия. К нему при езжали люди, говорившие на непонятны?: языках и смущавшие мой неокрепшиг мозг предположениями, что папа, навер­ное, шпион... Отец делал какие-то удивительные вонючие смеси, которые действительно заживляли цаже тяжелые раны. Он лечил великих мира сего. Единствен­ной папиной слабостью были женщины. В погоне за очередной цветастой юбкой он мог исчезнуть на несколько лет. Однажды, помню, приехал к отцу, которому тогда было под восемьдесят, а эт него выходит тридцатилетняя дама. «Папа! — только и смог сказать я. — Что тебя с ней может связывать!?» «К сожалению, ни­чего, кроме жилплощади», — притворно вздохнул он.

---

По-настоящему я поцеловался только после армии. Всегда считал, что беспорядочные связи не далеко уходят от обычного рукоблудия
Детство мое прошло в деревне у бабушек. Папа приезжал раз 1 две недели. Мы или гуляли по лесу, где он или говорил — глав­ным образом сам с собой (ему нравилось одухотворять деревья), или меня воспитывал. Как-то, обнаружив, что отпрыск не­достаточно талантлив в области школьного изучения родного языка, заставил меня съесть учебник. А я отрок еще был. Целый день ел и плакал. Всю книгу я, конечно, не осилил, но сожрал прилично. С томатом «Кубаночка». Спасла бабушка, которая объяснила мне, что так русский язык не выучить, а отец — из­верг. Она, кстати, постоянно с ним спорила. Чаще всего ссоры возникали из-за странных инъекций, которые папа делал мне время от времени.

Отец любил про маму повторять: «Она очень красивая женщина.
В ней столько огня, хоть в ядерный реактор заряжай...» Ваня с мамой

Бабушку это очень тревожило, и она ругалась, что ребенка отравят. Но ребенок не отравился и рос вполне себе крепким. Меня разве что излишне тянуло на долгие размышления. Хотя, может, и в них ничего особенного не было... Я рос среди дере­венских мальчишек, которых, как правило, вообще ни на какие размышления не тянет. Потом, уже в Москве, я часто развлекал­ся, катаясь по железной дороге на вагонах, груженных щебнем. Бродил по городу, наматывая дикий километраж. И умудрялся не подхватить насморка даже в самую промозглую сырь.
Под конец жизни отец вдруг начал смешно одеваться и своей вязаной шапочкой больше напоминал бомжа, чем ве­селого военного франта. Однажды он рассказывал, как снял шапку и положил ее рядом на лавочку в парке, а прохожий кинул туда монетку. Отца страшно веселила эта история! Состарился он как-то неожиданно и быстро, буквально за два ме­сяца. И понял, к чему все идет. Почему-то он решил, что перед его смертью я должен побывать в Ирландии. Будучи хорошим врачом, отец правильно вычислил все сроки, чтобы я съездил за границу, успел вернуться и попрощаться с ним навсегда.
Папа вызвал меня к себе и час держал за руки. Вот тогда я полностью осознал, что есть кровяное давление — внутри все пульсировало, я слышал его в жуткой тишине, ощущал жар в затылочной части. Потом отец объявил мне, что я еду в Ирлан­дию к его старому другу. Я знал, что там есть классная жвачка, в общем, а чего бы и не поехать? Мама тогда была увлечена устройством своей личной жизни, поэтому возражений с ее стороны не последовало.
1981 год. Еду. Меня сопровождает какой-то человек, кото­рого я совершенно не запомнил из-за своего дикого востор­га от дальней поездки. Единственным фактором, портившим мою эйфорию, стало то, что меня не снабдили наличными. Потом деньги он мне выдал и оставил одного в Ольстере на вокзале. Я не знал английского, и это очень осложняло пои­ски либо старого папиного армейского друга, либо шпиона, адрес коего был указан на заботливо врученной отцом бу­мажке. Поскольку папа был личностью мутной, я уже больше склонялся к шпиону... Весь день метался по Ольстеру, наре­зая круги вокруг вокзала и пытаясь сообразить, как же найти нужную электричку. К счастью, все сложилось, я добрался до места. Меня даже встретил ирландский дедуля, который на ломаном русском спросил: «Охлобыст?» Хотя вроде бы никак не мог вычислить, на каком именно поезде я прибуду... «Точно шпион!» — подумал я про отца. Но это только придавало до­полнительного шарма маленькому, вроде нашего Малоярос­лавца, ирландскому городку.
Очень скоро мне ударила в голову мысль, что, вероятно, я болен и папа отправил меня сюда на излечение. Потому что с дедом мы беспрерывно тусили по свежему воздуху, он потче­вал меня чаем с привкусом то ли валокордина, то ли полыни горькой и, как отец в Москве до этого, держал за руки. За две недели я устал беспрерывно ходить, пить омелу и держаться за руки, явно излечился от странной болезни, которую так и не почувствовал. Я уже начал поглядывать на соседскую девчонку и догадывался, что в Ирландии бить будут, наверное, больно... К счастью, настала пора уезжать.
...Отцу к тому времени уже готовили генеральскую палату в госпитале имени Бурденко. Его там воспринимали как легенду при этом совершенно не понимая, почему он так и не пошел в чины. Обычно папа отшучивался, что женщины не оставили времени на карьеру, а все, что хотелось узнать в жизни, он знал и так. Я пришел провожать. Мы выпили чаю на дорожку. «По за­вещанию все знает Коля», — сказал отец. Я промолчал. Потому что тоже прекрасно знал об облигациях 1982 года, больше того, часть их из моей папки уже была заменена на бумагу и прогу­ляна. Да, подворовывал, но исключительно у себя самого! Уже на пороге отец проскрипел: «Наверное, надо что-то сказать...» «Ну да. Такое событие», — подумал я, а вслух произнес: «А чего говорить?» — «Что-нибудь». Повисла пауза. «Передай привет ба­бушке», — сказал я. Моя любимая бабуля умерла месяца за три до этих событий. «Передам», — пообещал отец.
Медицинских знаний папа мне не передал, хотя однаж­ды заметил, что из меня получился бы неплохой хирург. Но я тогда уже учился в восьмом классе и сделал выбор в пользу кино и театра. Тем более что мы с медициной взаимно явно ни­чего не потеряли. В то далекое время я думал, что ко времени сегодняшнему она так шагнет вперед, что для замены старого, истрепанного жизнью тела достаточно будет на две минуты запереться в будке типа фотокабинок «Kodak», которые будут стоять на каждом углу... Ан нет! Медицина соскользнула на тему создания силиконовой груди и борьбу с преждевременной им­потенцией! Хотя первое происходит разве что от глупости и жадности, а второе — от неумеренного приема горячительно­го и беспорядочных связей. Но медицина оказалась несчаст­ной заложницей рыночной экономики, которая на тот момент вертелась только вокруг половых органов!
Но, надо сказать, интерес к устройству человеческого орга­низма имелся у меня всегда. Однажды в силу обстоятельств на левой стороне моей груди появился большой порез. Он был глу­бок — доходил до реберной части. Мне стало так любопытно, что я дотронулся до кровяного нутра пальцами. Я был как Данко. Я знаю, как бьется мое сердце на ощупь. Ой, беспокойно... А еще я знаю, что чувствует человек, которого жгут огнем. Дело было в дикие времена, и мне приспичило свести татуировку. Армянин, который за это взялся, сказал: «Нэ бойся, все будет харашо». Руку мою накачали новокаином, она стала как у слона нога, и армя­нин начал сжигать картинку. Я сидел в плотном дыму, словно факир, и вдыхал противный запах горевшей плоти.
Наверное, это странные эксперименты. Но я думал: надо пить жизнь, как воду. И пил. Йога меня увлекла еще до армии. А потом я и вовсе научил­ся входить в определенные состояния на раз плюнуть, а не в результате многочасового чтения мантр. Мне кажется, дар ви­деть — и есть то, что передавал мне отец, час державший меня за руки под гулкий пульс в моей кровеносной системе. Счи­тается, что наш род очень старинный, но проклятый. В семье была мутная история, связанная с русско-турецкой войной и Венгрией. И вот после нее почему-то повелось, что все мужи­ки Охлобыстины должны именоваться только Иванами. Иван Иванычи Охлобыстины — все как есть харизматики. Причем рождались мы все примерно в один и тот же срок. Я прекрасно помню тот момент, когда понял, что обладаю знанием.

Наши с Кысой отношения — это «Деньги, карты, два ствола»,
несмотря на внушительное количество детей и склонность к гипертонии

---

Я могу довольно точно предположить, как скоро человек умрет. От Лены Майоровой этим веяло, больше скажу — она смерти искала
База для переодевания и прочих нужд кинематографической группы фильма «Нога»» находилась в Херсонесе-Таврическом. И вот пригласили меня сниматься в кино. Я довольно чван­ливо согласился, потому что мечтал-то о режиссуре, но — юг, халява, женщины... Херсонес-Таврический — место, пропитан­ное историей. Недалеко — Римские казармы. Где-то в море на барже Нерон заставил удавить собственную мать.
В тот день было какое-то тугое солнце, круглое, как луна, уль­трафиолетовое небо... И вдруг я понял все — как мы устроены, что будет дальше и прочее, и прочее. Этому ощущению нет сло весного эквивалента. Истина — это глагол. И любовь — глагол. В определенном состоянии я могу довольно точно предположить, как скоро человек умрет. Конечно, я никому о таких своих мыс­лях не сообщаю, но... От Лены Майоровой этим веяло, больше скажу — она смерти искала. С Женей Дворжецким сидели в кафе. И то ли какая-то песня там была, то ли еще что, но мы раз двад­цать сказали друг другу: «Прощай». Это как вечная случайность, закономернее которой ничего не бывает. И я ее почувствовал.

Папа говорил, что самая хорошая квартира — та, из которой можно выйти не оглядываясь.
И я долгое время считал так же. А потом увидел Кысу...

— Вы знали, что не умрете, поэтому без страха въезжали на мотоцикле в метро?.. Ой, это пьяная история! Тогда пили все, но почему-то именно мое пьянство принято преувеличивать... За роль в фильме «Нога» я получил главный приз. Отмечали. Причем основательно — повод-то большой! Из Сочи летели чарте­ром, и выглядело это так, будто из Мозамбика беженцев везут. Потом до Дома кино — автобусом, а я тогда жил на «Домодедов­ской» и решил ехать на метро. Сел в самый последний вагон, братья по способу передвижения тут же припечатали меня к стеклу двери, и я смотрел, как за поездом бодро бежит тоннель. И вот стою я, потный, с перекрытым кислородом человек, и думаю, как это несправедливо. Как было бы здорово двигаться на байке по извивающимся змеей рельсам метро, по этим зага­дочным, освещенным желтыми отблесками тоннелям, обдува­емым спасительным ветром... Степень опьянения была вполне определенной, и идея эта, увы, в моем мозгу зафиксировалась
Ангелы и демоны Ивана Охлобыстина

---

Вход в метро «Домодедовская» без эскалатора, там обычные ступеньки.
Мне удалось спуститься по ним на мотоцикле
Я приехал домой, переоделся, принял душ, еще выпил и пошел за байком. Все, кто в тот час оказались на автостоянке, уговари­вали меня этого не делать. Видимо, я производил впечатление озорного пацана, который способен многое наворотить. Как впоследствии выяснилось, я не только умудрился доехать до вожделенной станции, но и сбил по дороге участкового мили­ционера. К счастью, не сильно. Вход в метро «Домодедовская» без эскалатора, там обычные ступеньки. Мне удалось спустить­ся по ним на мотоцикле и даже просочиться мимо женщин в неприличных шапках красного цвета. После того как я столь удачно преодолел турникет, способность к координации меня окончательно покинула. Байк полетел в одну сторону, а я — в другую, прямо навстречу счастливым старушкам! Тетеньки в красных шапках пришли в себя и засвистели, милиционер заметался по вестибюлю, лихорадочно соображая, то ли ему кидаться к мотоциклу, то ли ловить меня. Поймать меня было несложно, поскольку двигательные способности мне тоже изменили... Он попытался заставить тащить меня наверх мо­тоцикл, но это было выше моих сил. Подтянулись еще мили­ционеры, они тоже немного попинали меня для порядку, но особого эффекта сие действо на меня не произвело — подни­мать байк пришлось все равно им. Привезли меня в отделение. И тут Господь так управил, что дежурил человек, который в свое время продал мне первый автомобиль. Повезло...
...Байк — это философия. Надышаться можно только ветром. У меня столько историй связано с байкерским периодом! Од­нажды я даже чуть не угодил в партию ирландских сопротив­ленцев! В Ирландии кататься здорово — комфортные дороги, комфортный народ. Опять же, к слову, Ирландия.

Иван с хранителем Гроба Господня. Иерусалим

Мы были бедными студентами, но при «Харлее», правда, порядочно потрепанном. Нам его сначала одолжил, а потом подарил один англичанин. Каким-то образом (кажется, что-то разгружали) мы с приятелем стали обладателями гостевой бутылки виски. Это огромная такая посуда, которая в силу своего недетского объема располагается на специальной ме­таллической подставке, на качелях. Мы эту подставочку выки­нули, «Джим Бим» загрузили приятелю в рюкзачок и покатили по стране. В тот забытый богом поселок на границе меня по­тащил ирландский друг, пообещав познакомить с невестой. Оказалось, что невесты там у него никакой нет. Мы выяснили это вместе, встретив девушку, уже выскочившую замуж за дру­гого и пребывавшую в благостном состоянии беременности... Друг, конечно, огорчился, но не сильно, потому что у нас был «Джим Бим». Кроме того, в поселке имелась автомастерская, где дядька-хозяин с ходу предложил поставить на наш байк класс­ные дуги. Бутылка была при нас, и мы надеялись плотно с ней пообщаться за те три дня, пока будут приваривать дуги...

---

Хозяин автомастерской сразу сообщил, что он супермегадруид, поэтому может сделать татуировку, защищающую от пули
Дядька (видно, тоже положил глаз на «Джим Бим») сразу со­общил, что он супермегадруид, поэтому может сделать мне та­туировку, которая защитит меня от пули. Кто ж знал, что надо было делать заговор от ножа! Поскольку друид был настойчив, а я уже под мухой и страшно сговорчив, начали колоть тату. И только успели наложить вату с дезинфицирующим раствором, как в гараж ворвались военные. Всех нас забирают и везут в тюрьму. «Неужели Россия подпитывает канал IRA?» — обалдева­ли тамошние следователи. «Не, — говорю, — «Джим Бим» — да, а партия и каналы — нет!» Двое суток тогда отсидел. Но так и не узнал, правда ли мегадруид был сопротивленцем?..

Мы считали, что надышаться можно только ветром. С другом Гариком Сукачевым

— Насыщенно, ничего не скажешь, на амурные истории и времени, поди, не было?
— Мои истории про женщин неуловимые. Наверное, из-за пиетета, который к ним испытываю. Во-первых, женщина целесообразнее мужика хотя бы потому, что рожает. Мы вас только обслуживаем. Во-вторых, все женщины, которые встре­чались в моей жизни, были не просто великолепны, они были шедевральны. Личности, красавицы, умницы...
В первый раз я по-настоящему поцеловался только после армии. Всегда считал, что беспорядочные связи не сильно да­леко уходят от обычного рукоблудия. Общаться не с набором органов, а с личностью мне всегда было гораздо интереснее. Еще у меня получается с женщинами дружить, что дураки счи­тают невозможным. Катя Метелица, Иринка Давлетьярова, Ольга Кашина — в общем, полно. Вот взять Машку Голубкину — настоящий атомный реактор! Я ее люблю как брат много лет подряд. Она героиня, по сути. И никогда меня не жалеет, как есть, так прямо в лоб и врежет. Олеся Поташинская, я ее драз­ню Колбаса, — добрейшее создание, с ней очень комфортно целый день пить чай или кино смотреть.
— А Ксения Качалина?
— Случайно услышанная в пригородной электричке исто­рия о неродившейся любви. Это та ассоциация, которая у меня возникает, когда я слышу имя «Ксения Качалина».
Между нами случилась юношеская пиратская сделка. Мы получили два первых приза за главные роли, я посмотрел на набережную Сочи, по которой разгуливало множество скуча­ющих барышень с горящими взглядами, и эту прагматичную сделку предложил: «Давай всем скажем, что у нас роман». Таким образом, я думаю, нам удалось избежать массы ненужных контактов. Потом, уже в Москве, мы, не долго думая, вместе и поселились. Точнее, Ксюха приехала ко мне на «Петровско-Разумовскую». Беспокойное хозяйство двух пиратов изредка дополняли различные представители фауны. «О, как она люби­ла животных!» — написал бы про Качалину какой-нибудь сен­тиментальный автор.

---

Услышанная в электричке история о неродившейся любви — эта ассоциация возникает у меня, когда я слышу «Ксения Качалина»
Сначала был кролик. Если мне не изменяет память, он сдох где-то под шкафом. Потом появился кот Буратино. Я ему, как мужик мужику, сказал: «Буратин, если ты еще раз пописаешь на паркет, я тебя выкину с десятого этажа». Не внял. Я как мужик слово сдержал и выкинул его. У Ксюхи случился при­ступ такой ярости, что я имел все шансы быть зарезанным во сне. Хотя оно и логично — она же Буратино любила. А меня — нет.
Да и я, поверьте, не живодер, там больше вгиковщины было, чем настоящих чувств. У нас под окном росло матерое такое дерево, на которое и свалился кот. Так что Буратино остался вполне живым и здоровым, сполз себе по стволу и был таков. Домой, правда, не вернулся — видно, по-мужски разговаривать больше не захотел...
На самом деле о Ксении у меня масса теплых воспомина­ний. Она замечательный человек и шикарная, увы, нереализо­ванная актриса. Качалина могла бы Медею играть, настолько велик ее диапазон героини. Она физически очень крепка, не­смотря на то что выглядит как божий одуванчик. Не факт, что в ножевой схватке победил бы я.
Допускаю мысль о том, что она даже зажаривала мне ку­риные окорочка, но они каким-то непостижимым образом стерлись из моей памяти. Вообще хозяйственным талантом Ксения, человек других несомненных достоинств, не облада­ла вовсе.
Я никогда не обещал на ней жениться, а она не собиралась за меня замуж. Пиратская сделка — пиратская сделка и есть. Потом с течением времени мы поняли, что просто ограни­читься прагматичным соглашением не получится. Мы попадем в ловушку Дейви Джонса (или как его, из «Пиратов Карибского моря»?..). Потому как чувства не было, человек же долго в оди­ночестве не может, а сделка тут вовсе не мотив... По крайней мере я все воспринимал именно так. Поэтому не могу даже сказать, что мы расстались. До Кейптауна мы просто плыли в одном направлении, а потом Ксения взяла курс на Гоа, а я пошел к мысу Горн.
Возможно, я каким-то образом спровоцировал иллюзию относительно контроля над моей жизнью, но это было совсем не так. Хотя... Только мы с Ксенией расторгли наш договор, я сразу влип в историю.

Когда я раздам девчонок замуж или пораньше попаду в условия,
которые позволят не думать,
в че ребенок пойдет в школу или где взять денег на репетитора,
обязательно вернусь служить

Еду в метро. Я подшофе, напротив — человек в очках. На одной из станций заходят очень жизнерадостные люди с вело­сипедной рамой. И почему-то они решили, что над человеком в очках надо издеваться. Я в доступной для них форме сказал все, что я думаю по поводу людей, потешающихся над слабови­дящими. Видно, мысль свою выразил достаточно ярко, потому что через мгновение велосипедная рама приземлилась на мою ключицу — в голову, видно, прицелиться не успели. Все прои­зошло настолько неожиданно, что я не успел выхватить свой нож. Зато они, к сожалению, мой нож выдернули и им же меня два раза полоснули... Сознание мое поплыло, из рукава пото­ком хлынула кровь, и люди с велосипедной рамой порядочно испугались. Выполз из вагона я на станции «Электрозаводская». Картинка как из фильма ужасов — я оставлял за собой широ­кий кровавый след, пытаясь кое-как двигаться со сломанной ключицей и диким звоном в голове. Первый час ночи. Меня ис­пугался даже молоденький милиционер, дежуривший на стан­ции. «Я потерял половину своей крови, — говорю. — Если я сей­час не попаду в медпункт, кровь кончится». «Туда!» — махнул он в сторону выхода, и я поплелся. Наврал гад — никакого медпун­кта там не оказалось! Зато оказалась старушка в неприличной шляпе, которая с репликой: «Пошел отсюда, пьянь!» вытолкала меня на улицу. Мороз лютый. Я в незнакомом месте, истекаю кровью и отчаянно пытаюсь вспомнить, кого в этом районе знаю. Оказалось, что кроме девчонки-сценаристки, у которой мы периодически собирались студенческой компанией, нико­го. Пошел по памяти. К счастью, память не подвела. Знакомая тут же посадила меня в машину и помчала в «Склиф». Залатали все, что подлежало штопанию, и прописали покой. А я, как на грех, только успел перевезти свои вещи к маме. Мама же весь­ма неоднозначна. У нее не бывает средней фазы: матушке или здорово — и она хохочет, прыгая до потолка, или плохо — и тогда паника ее не знает пределов. Я представил, как появлюсь в таком виде... Дополнительных эмоций в моей ситуации уже не хотелось, и подруга-сценаристка предложила пожить у нее, пока по крайней мере с меня не сойдет плотный синий цвет. На том и порешили. В больнице меня накололи димедролом, и обратно в квартиру на «Электрозаводской» я ехал в засыпаю­щем состоянии.
Очнулся утром. Дверь в мою комнату была приоткрыта, и то, что я увидел в щель, заставило засомневаться, только ли ди­медролом меня накололи в больнице... По коридору полз со­вершенно лысый упитанный мужчина неглиже, верхом на нем сидела оголенная девица, которая звонко хлопала его вьет­намкой по заднице. Ползла сия процессия по направлению к ванной. Позже я выяснил, что они, вероятно, играли в «Госпо­жу»... Оказалось, мечта моей подруги сбылась (она все сетова­ла, что бабки-соседки не мрут): наконец завладела всей боль- шой квартирой и устроила в ней публичный дом. Девчонок, в основном из Подмосковья, было много, но воспользоваться ситуацией ввиду потери здоровья я не мог. Вечерами выползал на кухню, и мы с ними самозабвенно играли в лото. Милейшие создания. Когда лото мне надоело, я заслал одну из «машенек» в книжный магазин. Сто раз повторил ей по телефону: «Гюнтер Грасс!» — все равно купила совсем не то и вообще не книгу. От нечего делать обещал девчонкам заняться их образованием и всех подготовить к поступлению в вуз. «Зачем нам?» — пожима­ли плечами глупые. «Затем, что проститутка с высшим образо­ванием заработает гораздо больше! С ней можно еще и погово­рить о теории множественности миров!»

---

По коридору полз упитанный мужчина неглиже, верхом на нем сидела девица, которая хлопала его вьетнамкой по заднице Но на обещаниях все и закончилось. Не успел, женился...
...Папа говорил, что самая хорошая квартира — та, из кото­рой можно выйти не оглядываясь. И я долгое время считал так же. А потом я увидел Ксюху. Арбузова, уже известная в народе как «Авария, дочь мента», была похожа на персонаж из фильма «Угрюм-река >. Она тогда еще не выпила свой стакан водки, еще не сказала судьбоносное: «А почему бы и не прогуляться?» — а я уже понял, что вот то самое ОНО. Конечно, я зазвал ее погулять по ночной Москве, заверив, что непременно провожу едва на тот момент знакомую девушку до дома. И проводил. Правда, до своего. С тех пор, страшно подумать, пятнадцать лет пронес­лось. Тогда мне было двадцать восемь, я хотел детей и семью. Господь знал, чего я хочу, и предложил свой вариант. Отлич ный, надо заметить, вариант. Мне-то казалось: не родилась еще та, что способна вынести такое чудовище, как я. Я даже забыл о том, что любовь — глагол, но она мне напомнила.
...Мы с Оксанкой пьяны, но чем-то очень умильным — типа абсента, идем целоваться на Крымский мост. Шикарная идея с учетом того, что это самый любимый самоубийцами в Москве мост. Почему-то нам ударило двигаться навстречу друг другу по его ограждению, с коего обычно несчастные влюбленные летают вниз головой. Уже кричали истеричные дамы, кто-то советовал нам «ни за что не делать этого», где-то послышалась неуверенная сирена, а мы все шли и шли. Пьяненькие были — чего с нас взять. Правда, когда дошли, мы уже были вполне трезвыми. Ужасно стремно. Но любовь, как и абсент, без такого — скукота, формальщина.
На свадьбе я Кысе ничего не обещал. Сказал: «Не уверен, что хотел бы стать богатым человеком. Не знаю, стану ли извест­ным. Уверен в одном — хочу жить интересно, и посему обещать могу только одно — скучать не будешь!» И Кыса согласилась. Сейчас она, правда, говорит, что и предположить не могла о размахе предложенного веселья: «Я уже и поскучала бы с удо­вольствием».

Поскольку я занимаюсь спортом, который связан с грубым мордобоем, сентиментальных переживаний у меня немного

Наши с Кысой отношения — это «Деньги, карты, два ствола». Несмотря на внушительное количество детей и склонность к гипертонии. Оксанка ходит с пятки, носит длинные плащи, которые де­лают ее похожей на большую хищную птицу или огромную летучую мышь... Были времена, когда я позволял себе лишнего в любимом баре. Один из любимых, как на грех, располагался рядом с местом моей работы — редакцией журнала «Столица». И случалось, я принимал такую дозу, что понимал: еще три-четыре порции виски — и неизбежно начну проказничать... Тогда я звонил Кысе: «Сдаюсь». Мне даже не надо было огля­дываться от стойки на дверь, чтобы понять — Оксанка входит в бар. Все разговоры мигом смолкали, на лицах окружающих появлялось слегка испуганное выражение и — «шур-шур-шур» то ли от плаща, то ли от огромных перепончатых крыльев. «Шлеп-шлеп-шлеп» — походка на пятках приближается, кажет­ся, даже слышно, как мышь выпускает свои когти и — оп! — по­несла. Любое сопротивление бесполезно, я это знал. В тот пе­риод я называл Оксанку «Боевой машиной № 3».

---

На свадьбе я Кысе ничего не обещал. Сказал: «Не уверен, что хотел бы стать богатым человеком. Не знаю, стану ли известным...»
Мне кажется, жена пришла с Пантеона, скорее всего сканди­навского. Греческий со своими непонятными связями для нее, думаю, слишком вяленький. А у варягов всегда были странные представления о рае и даже богини отмечались в поножовщи­не. Кыса не боится ничего — ни летать на самолетах, ни извра­щенных американских каруселей, ни спускаться под воду.. Бес­страшная. Пятерых из шести наших детей она рожала в одном и том же роддоме, даже в одном кресле, в котором, кстати, ро­дилась и сама. И никаких нервов. Может, потому что история повторялась много раз? По крайней мере я помню одно и то же. «То ли я хочу в туалет, то ли пора рожать...» — с мечтатель­ным видом говорит Кыса. «Давай разберемся с этим по дороге!» — отвечаю я и бегу за фотоаппаратом, чтобы запечатлеть исто­рический момент. На всех предродовых фото у Кысы эдакая блуждающая улыбка, ни одной трагической нотки! Ну и как, имея на руках столь оптимистичные вещдоки, доказать детям, что они даются маме совсем не просто?!
...А потом меня рукоположили. Я объявил жене, что мы от­правляемся служить Церкви в Ташкент. У Кысы мое заявление спровоцировало дикий азарт. Мы едем на край географии, я те­перь поп, она беременна четвертым! Оксанка чуть дом не раз­несла, пока искала наш большой чемодан. Не могу сказать, что родители наш восторг разделили. Точнее, они его совсем не разделили, но в бешенстве пребывали недолго, потому что от­говаривать нас было бесполезно. Причем я им сразу сообщил, что едем мы не на короткий срок, а, по моим подсчетам, будем крутить хвосты ишакам лет двадцать. Конечно, они понудели для приличия всякими фразами фольклора на тему горбатых и могил, вспомнили бешеную собаку, которой семь верст не крюк... Но по сути родителям ничего не оставалось, кроме как включиться в ситуацию. И они включились репликами: «Не за­будьте ношпу, там ее может не быть». Может, оно и выглядело как сумасшествие, но я чувствовал себя счастливым, Оксанка тоже. Провожать родители нас не поехали.
Храм, в который меня определили по приезде в Узбекистан, был самый большой в Ташкенте. Поэтому мои первые испове­ди затянулись. Мой наставник отец Михаил говорил потом: «Все получилось. Люди от вас уходили с просветленными ли­цами, умиротворенные. Только в следующий раз учтите, что не стоит громко на весь храм смеяться и уж никак не стоит повто­рять: «Фу! Какая гадость».

...Я, конечно, странный человек. В моем характере и долгие штили, и взрывы настоящей ярости

Так начала продвигаться моя служба. Еще через день я заменял кого-то и подустал, честно гово­ря. Сел на скамью. Необъятный купол, расписанный ученика­ми Васнецова. Пустой храм. Эхо ветра. Небо близко-близко. Ночь на дворе. Сквозь витражные окна мерцают огромные, какие бывают только на юге, звезды. Запах ладана, смешанный с ароматом старого дерева. Открыл служебник — книгу, кото­рая дышит вечностью... А заложен служебник золотой картой клуба «Шатильон» — я был VIP-клиентом этого заведения на Мосфильмовской! И я засмеялся. Минут пять сидел и тихо сме­ялся, слушая гулкое соборное эхо.
В храм я ходил через рынок. Иногда по дороге заглядывал перевести дух в крошечное кафе. Управлялась с этим заведени­ем корейская семья. Их парень смотрел один из моих фильмов и подошел поговорить. Потом моей персоной заинтересовался его родственник, затем еще один, и в конце концов ко мне подве­ли какого-то совершенно седого корейского дедка... В итоге всем скопом они пришли в храм и... корейская община покрести­лась в православные. Через месяц приехал их протестантский пастырь, который отвлекся было на отпуск, — а прихода-то нет! Ругался он страшно. Полетел к нашему архиерею: «Да я вас в суд! Да я вам!»«А ты не хами», — улыбался архиерей. Он — мужчина крупный, и, глядя на него, многие подозревали, что, когда сми­ренные церковные комментарии на его собеседника действия не имеют, может и в табло зарядить. Меня архиерей, конечно, по­журил. «Смотри, — говорит, — у меня! А то в следующий раз, по­жалуй, табор цыган приведешь!» Пришлось оправдываться, что я кофе заходил пить, а не протестантов в православные обращать
Но про цыган архиерей как в воду глядел. Правда, с ними все истории происходили уже позже — в Москве. Я служил на «Бе­лорусской», а там представителей вольного народа пруд пруди. Обычное дело: одному артисту театра «Ромэн» дают квартиру, в которой потом проживает еще человек тридцать его родствен­ников. И вот почему-то они решили, что я тоже цыган. Может быть, их ввели в заблуждение мои рокерские кольца, может, еще что-то, оно не важно. Главное — цыгане ко мне прониклись. Я их венчал, крестил и отпевал без устали. Однажды, помню, я дол­жен был отпевать в субботу. Договорились. Неожиданно меня заменили на другого священника, а цыгане с покойником уже прибыли. «А где отец Иоанн?» — растерялись они. Им пояснили, что я появлюсь на службе завтра. «Ага», — поняли вольные люди и потащили гроб обратно. Потому что покойник может денек и полежать ради того, чтобы его, цыгана, отпел такой же цыган.

---

Кыса родила мальчика. И ослабла. Сначала думали, что во всем виноват непривычный климат... Оказалось — страшная болезнь
Кроме того, раз в пару недель на пороге храма появлялась очередная очень громкая юная цыганка, тащившая за руку смирившегося с грубой женской силой молодого цыгана. Она требовала, чтобы я приносил тяжеленное служебное Еванге­лие. «Клянись! — взывала она к «жертве». — Больше никаких наркотиков!» И каждый молодой цыган клялся...
В Москву мы вернулись, потому что в роддоме Ташкента Оксанку заразили тяжелой формой гепатита. А с этим заболе­ванием на жаре находиться крайне опасно. Кыса родила маль­чика. И ослабла. Сначала думали, что во всем виноват непри­вычный климат... Оказалось — страшная болезнь. Кыса гасла на глазах, я сидел рядом с кроватью и гладил ее руку. Все, с кем я советовался, говорили: «Срочно увози жену!»

Анфиса, Вася, Дуся, Варечка, Иоанна, Савва растут, и это потрясающее счастье

Мы не боялись смерти. Я думал так, как советовал своим при­хожанам, попавшим в сложную ситуацию: делай, что в твоих силах, и на все будет воля Божья. Ни в одной церковной книге не написано, что воля эта не может проявиться в сером порош­ке, найденном по Интернету. Не знаю, что сыграло решающую роль, но Кыса начала пить такие порошки, и, когда снова сдала кровь, оказалось — болезнь отступает.
...Я два года служил бесплатно, и денег не хватало. Времена­ми катастрофически не хватало. Поэтому искал способы под­заработать. Что я умею? Стреляю вроде неплохо, мог бы пойти по контракту. Но было бы несколько странно, если б поп в сво­бодное от церковной службы время сидел где-нибудь в горах со снайперской винтовкой. Плясками на шесте я бы тоже много не заработал... И однажды за обедом я ляпнул святым отцам: мол, сейчас в кино хорошо платят, раньше хуже было, а теперь за большую роль можно дом построить. «А чего ты не снима­ешься?» — спрашивают они. «Так нам же по канонам нельзя». — «А ты бы спросил у Святейшего, он человек мудрый. Каноны-то писались четыреста лет назад, когда и кино никакого не было», — подсказали отцы. И я написал Алексию П. Объяснил ситуа­цию: что кино часто предлагают неплохое, приличное, детей хотелось бы поднимать достойно...

---