Опер-труппа | Есть ли в сегодняшней жизни место балету

Опер-труппа
Накануне выхода на экраны фильма «Черный лебедь» Glamour выяснил, есть ли в сегодняшней жизни место балету и чем балерина отличается от обычной женщины.

Тело Нади Сайдаковой, согнувшейся в гример ке над пудреницей, говорит о ее профессии красноречивее записи в трудовой книжке: тело-инстру мент, тело — пособие по анатомии — мышцы, сухожилия, абрис костей. Красиво. Пугающе красиво. То, что мы с ней одной породы — женщины - очевидно не более, чем родственная связь русской борзой и скотч-терьера. Докрашивая левый глаз, балерина гордо сообщает, что с ней в один фнтнес-клуб ходит местная футбольная знаменитость Арне фридрих: «Такой кудрявый!» Этот факт немного примиряет меня с ее физическим превосходством: о'кей, обладательницы идеального организма тоже западают на футболистов. Перейдя к правому глазу, Сайдакова, кокетливо вздыхая, рассказывает о том, как давно она работает в Берлине (10 лет!), тем самым намекая на свой возраст и конкуренцию с молодыми танцовщицами: «Мне бы хоть па-де-дешечку станцевать». «Па-де-дешка» ее сегодня ожидает, да еще какая — в Штаатсопер, Берлинской государственной опере, вечером премьера Malakhov and friends — шоу, составленного из отрывков знаменитых балетов, где ее па-де-де (одна из основных музыкально-танцевальных форм в балете, которая состоит из выхода двух танцовщиков и вариаций сольного мужского и женского танцев) идет аж в партнерстве с самим директором Оперы — Владимиром Малаховым.

Лететь в Берлин, чтобы посмотреть балет — еще несколько лет назад такое никому не пришло бы в голову, балетоманы обычно берут билеты до Питера, Москвы или Парижа с Нью-Йорком. Но когда власть в немецкой столице взял мировая знаменитость, танцовщик и хореограф Владимир Малахов, многое изменилось, и с тех пор берлинское светское общество стоит в очереди в кассу Штаатсопер — Владимир объединил имеющиеся в городе труппы в одну, пригласил новых солистов и вообще заварил здесь целую кашу.

То самое светское общество сейчас гудит в фойе: молодая балерина, которая провожала меня к гримеркам, сокрушалась, что, хотя публика очень понимающая, дресс-код соблюдают не все — «Ой, вот девушка правильно оделась: платье шелковое, каблуки, наки-дочка. А то .могут и в уггах прийти». Я балерину в ее негодовании поддерживала — хотя сама, прежде чем идти в Оперу, позвонила подружке-театралке и поинтересовалась, не казнят ли меня билетерши за мини. «Чтобы понять балет, его нужно смотреть из-за кулис, — напутствовала меня подруга. — А еще читать либретто. И не забудь сменить угги на туфли».

В гримерку входит коллега моей повой знакомой, мексиканка Элиза Карнлло-Кабрера и начинает бойко щебетать по-русски. Язык Достоевского и Дягилева в балете имеет статус государственного: педагоги, как правило, русские, хореографы тоже, да и мужья у многих балерин родом из России. Элиза расцеловывается с Надей, достает из огромной сумки огромную шоколадку и торжественно поздравляет подругу с премьерой. Заходит гримерша — тоже получает шоколадку. В течение следующих десяти минут Элиза награждает эндор-финовым подарком еще человек восемь — ее отдаривают в ответ, и в итоге помещение превращается в склад шоколадной фабрики. В дверь стучат — Кабрера выходит и возвращается с цветочком в руках: «Это мне муж подарил!» Муж Элизы русский и уже идет на сцену — он тоже сегодня вечером танцует.

Сцена — это малая часть театра и его демаркационная линия. По правую сторону — кулисы для мужчин, по левую для женщин. Впереди — зрительный зал, фойе, главный вход, позади — машина, но производству красоты: гримерки, костюмерная и коридоры-коридоры-коридоры. Едва не заплутав, я занимаю свой наблюдательный пункт на полу у кромки бархатного занавеса, в полуметре от примостившегося здесь же станка и молчаливого охранника.

Это оперные исполнители в день спектакля берегут голос и распеваются лишь перед выходом — балетные же вовсю тренируются. Сидя на полу, я вижу краешек зала, слышу гул публики, а вокруг — коврики для йоги, бутылки с водой, еще не надетые пачки и уже сброшенные олимпийки. Современная балерина похожа па сноуборди-ста — флисовые штаны, толстовки, греющие стопы «бутис» (нечто среднее между сиптепоновыми бахилами и валенками) — в балерине за кулисами больше спортсменки, нежели жрицы искусства. И как настоящий спортсмен, она пользуется всеми достижениями современных технологий — не Случайно такой могул, как adidas, даже вступил в кол\аборацию с Штаатсопер и выпустил новую коллекпию Women techfit, использующую компрессионные технологии: трико с укрепленной спиной и разные другие полезные и продвинутые вещи. Элиза, растянувшись на коврике, разминается — ее шпагат напоминает мне о собственном несовершенстве. Поодаль пара танцовщиков готовится к выходу: «Будь уверена во мне, Наташа!» — «Если ты еще раз так сделаешь, я с тобой разговаривать не буду». — «Ну что ты, Наташа». — «Тебе, конечно, это все равно, но я не буду». — «Ну что ты, я очень дорожу». — «Если еще раз...» — «Ну, золото, ну все. Сейчас!» Гул в зале затих, вот", чувствую, самое время кому-то выйти на подмостки. Раздаются аплодисменты. Дирижер заносит палочку...

Совершенство, как говорил герой Касселя, - это неумение все контролировать, а способность потерять контроль над собой.

Чтобы раз и навсегда полюбить балет, его действительно стоит один раз посмотреть из-за кулис. Вот балерина скинула бутис, вот подошла к кромке занавеса, вот руки взметнулись ввысь, носок вытянут вперед, и она выбегает на сцену — прыжок, прыжок, поддержка. С партнера мощными струями летит пот, вены на ее шее надуваются узлами, она подпрыгивает и... Как замирало сердце в фигурном катании, когда Плющенко делал тройной тулуп, так и тут мне страшно — устоит ли? Но она с точностью приземляется на носок и на нем и остается. Аплодисменты.

«Совершенство — это не про самоконтроль, а про умение его потерять», — говорил Венсап Кассель своей приме Натали Портман в «Черном лебеде». Перевожу: он имел в виду, что главное в балерине — это характер, а не ноги и повышенная прыгучесть. И глядя на снующих вокруг меня своими балетными походками артистов (носки врозь, спина как струна), я понимаю, что сегодня на сцене те солисты, которым удалось силой характера превратить свое тело в то, что способно заменить собой язык — ЯЗЫК, на котором можно буквально «сказать танцем все что угодно».

Еще недавно спорящие партнеры занимают место «у старта». Оркестр вступает, и они, выдохнув, выпархивают к зрителям. Начинают сплетаться, расплетаться, прыгать, ласково поддерживать друг друга — в общем, делают все то, что неравнодушные мужчина и женщина делают, оставшись наедине. Через семь минут так же легко впархивают обратно. «Акха-акха-акха-кхыыыыыы» — у обоих дыхание спортсменов, пробежавших десятикилометровую дистанцию, спины согнуты, руки уперты в бока — со спортом балет роднят не только олимпийки. Но тут меня осеняет: балет — ведь это все про мужчин и женщин. Ну или про любовь — если быть точнее. И когда это понимаешь, тебе все становится понятно. И если бы эту нехитрую мысль писали на рекламных щитах у театров, внимания общества к балету было бы значительно больше. И речь не о том, чтобы его этим слоганом популяризировать, а о том, чтобы объяснить его смысл и тем самым сделать доступнее. Когда в «Черном лебеде» героини Милы Кунис и Натали Портман встречают в баре парней и сообщают, что они балерины, те непонимающе хмыкают: «Лебединое озеро»? Не слышал о таком». И в своем невежестве эти ребята не сильно повинны. Вообще XIX век для балета был веком наибольших открытий (современный танец, новая хореография), но он же стал веком, когда балет потерял огромную аудиторию: это как новость, которая с первой полосы газеты постепенно оказывается на второй, потом на третьей, а потом на последней в разделе «А еще»... И мне жаль. Потому что вообще балет (особенно если прочитать либретто), он же примерно про то, про что и жизнь: любовь, страсть, предательство, верность или ее отсутствие. Вот то же «Лебединое озеро»: оно о том, как принц влюбляется в заколдованную (и потому плавающую в озере) Одетту, клянется ей в любви, а потом приходит самозванка, черная лебедь Одилия, и свои клятвы он посвящает уже ей — рассказавший эту историю в более доходчивой форме режиссер Аро-нофски наверняка получит «Оскара». И не зря — интересно же.

Балерина Яна Саленко, сидя на шпагате, чинит пуанты. Она — местная любимица, обласканная мировыми ценителями балета, жена солиста той же Штаатсопер Мариана Вальтера (у них даже один фейсбук на двоих) и молодая мама (вчера они были на репетиции). ЕЕ муж только что оттанцевал — и она спешит протянуть ему воду. «Акха-акха-кхыы» — все то же спортивное дыхание. Глоток. Поцелуй. Шоу подходит к концу. В зале стоячая овация. Солисты выходят на общий поклон. Потом все переодеваются в штатское, мужья и жены едут домой — и даже в шубках, пальто и со спины ясно, кто эти люди по профессии. Публика расходится — и видно, что не только мне хочется скакать по тротуару, подняв руку вверх и отстукивая ножкой. Судя но всему, отныне в моей жизни всегда будет место па-де-дешечке. Тем более что с потерей контроля у меня все в полном порядке

ИВАН ИВАНОВИЧ МЕНЯЕТ ПРОФЕССИЮ

По виражам судьбы Ивана Охлобыстина от байкера через православного священника к звезде "Интернов" можно писать историю болезней нашего общества

---

Привет! Чем это вы пахнете? Chanel? Я мальчишкам покупаю Platinum и Allure, дочкам — Chance или Mademoiselle, жене (у Ивана с женой, актрисой Оксаной Арбузовой — двое сыновей и четыре дочери. — Прим. Vogue) — № 5, большими бутылями. Переодеться надо?1 А мои голды снимете? Они у меня модные, сам делал! Нет? Жааалко. Надо на работу позвонить, сказать, что не приеду. Обещал быть в три, но пока снимали, уже к вам ехать пора. У меня работа наконец-то любимая! То, от чего я всю жизнь уходил, теперь каждый день вижу: тридцать четвертый этаж, ореховые панели, костюмы Brioni, плазма на стене. Вот, бесовская машина. Гениальный телефон, только сенсорный экран за три дня истирается. И клавиши маленькие, как люди в них попадают?! Так что, покурим?»

Иван Охлобыстин снимает черный бушлат (на нем также серый армейский свитер в рубчик с «заплатами» на плечах, серые вельветовые штаны, черные ботинки из грубой кожи, желтые очки-капли и пара килограммов серебра на пальцах, запястьях, шее), достает пачку красных «Голуаз» и срывается в курилку, продолжая говорить. Съемочная группа молча переводит дух.

Бесовская машина — это BlackBeny. «Снимали» — это про новый сезон «Интернов», который сейчас идет на ТНТ. Новая работа — креативного директора «Евро-сети». Служит им Охлобыстин с 1 декабря, на момент съемки — всего пару дней. Не по-шефски обходителен с ассистенткой: «Але! Простите, дорогая, не приеду сегодня. Очень неудобно, но я уже на съемке для Vogue. Ну да, до завтра. Так вот», -это Иван уже нам, попутно показывая, как надо давать прикуривать девушкам, чтобы не подпалить им брови: научился у Жан-Поля Готье.

Дальше вторая сигарета (Охлобыстин прикуривает от первой) — и рассказ про телефоны с прозрачным корпусом и обвитым неоновыми диодами аккумулятором, с глушилкой сигнала, со встроенной подзарядкой... Зачем ему все это? «Первое образование у меня техническое, ну и я всегда любил железяки. Сейчас происходит разделение: телефоны, которые нужны для того, чтобы по ним разговаривать, — это «звонилки». А есть «приборы»: навигатор, интернет, читалка. Короче, это целый мир, жизнь с предметом, который нужно осваивать. Так же, как с костюмом. Мне идут костюмы, но до сих пор мне было абсолютно бессмысленно ими себя обременять. А теперь ношу — положено».

В новом тушинском таунхаусс семейства Охлобы-стмпых под телефоны отведен стеллаж. «Все работают. Я не отвечаю? — удивляется Иван на то, что но всем имеющимся у меня двенадцати его номерам неделю одни гудки. — А я, когда выхожу из дома, беру один из телефонов. То есть в этот день живу тем периодом жизни, с которым связан телефон с содержимым. И честно отвечаю на вопрос, какой у меня номер: «Я не знаю».

В остальном про Охлобыстина все, казалось бы, известно. Имеет семнадцать премий как режиссер, девять — как актер и двадцать одну — как сценарист. Картавит, украшен татуировками, собирает оружие. В девяностые работал в артхаусс, пиарщиком, избирался в Думу. В нулевые стал священником, потом вернулся в кино, сыграл Шута при Иване Грозном, за что был поруган православной общественностью, после чего попросил патриарха временно отстранить его от служения. В этом году выйдет шесть фильмов с ним в титрах, ближайшие — «Служебный роман. Паше время» и «Поколение «Пи». В экранизации самого известного пелевинского романа о девяностых Охлобыстин играет Малюту, «здорового жлоба в затертом джинсовом костюме и пламенного антисемита». А в ремейке советской киноклассики — тренера по корпоративному пиару. «Наверное, это правда,

что я конъюнктурщик. Я же не на обитаемом острове живу. Настраиваешься, как хороший приемник, па волну и черпаешь из массового бессознательного. Когда я учился во ВГИКе, проводил опыты в общежитии. Мы вдвоем с другом садились и говорили, скажем, о море. Потом шли по коридору, заходили в разные комнаты. Восемьдесят процентов живших в этих комнатах говорили либо о дельфинах, либо о ракушках, либо о купании».

Теперь, судя по очередному карьерному зигзагу Охлобыстина, в общественном сознании господствует что-то новое — что воплощают сериалы. Завотдслснисм из «Интернов» доктор Быков в исполнении Охлобыстииа влюбил в себя и традиционную аудиторию сериалов — домохозяек и пенсионерок — и молодежь, успевшую утончить вкус на «Докторе Хаусе» или «Безумцах». «У нас во ВГИКе всегда с брезгливостью относились к «мылу». Пу мы же киношники, это профессиональное чванство, оно всегда было во мне. Первые пять дней показа «Интернов» были провальные. То есть сразу несколько миллионов в трубу вылетело. А на шестой день пошло: мы на первом месте, на втором месте информационная передача Первого канала, а уже потом все остальное. Теперь продюсеры общаются между собой: «Я хочу сериал типа «Интернов». Этому жанру даже определения еще не придумали, он не соответствует параметрам скетч-или ситкома».

Сознание современных людей изменилось, — объясняет главный редактор конкурирующего с ТИТ холдинга СТС-Медиа Алексей Казаков. — Полнометражный фильм все сложнее высидеть до конца, людям гораздо комфортнее мыслить в формате двадцатиминутных серий. И получается, что лучшие драматурги, режиссеры, актеры уходят в сериалы. Больше того, лучшие сериалы построены вопреки классической сериальной драматургии. Закадровый смех, живая аудитория в павильоне, минимум натурных съемок — устарели. В популярных их и нет».

«Сериалы скоро заменят развлекательное кино, — это уже Охлобыстин. — Моя мама недавно едет через глухие калужские леса, звонит и говорит мне: «Я уже сорок минут никого не видела, кроме тебя». На рекламных щитах, в смысле. Телевидение позволяет себе эксперименты: ну где я еще могу, сыграв сцену, забежать посмотреть плейбэк и сказать: здесь надо добавить Бэррнморррррра! Двенадцать раз — и все эти двенадцать раз на меня будут работать павильон, восемьдесят человек, камеры, которые диких денег стоят».

«В детстве, если роман был интересный, мне хотелось, чтобы он никогда не заканчивался, - продолжает Охлобыстин. — Это как с мобильными телефонами: железный корпус лучше пластикового. Хотя па самом деле пластик не только легче, он прочнее. Но человеку на уровне триста двадцать пятого витка ДНК ближе металл. Вот ТО же самое с хорошими телесериалами: в какой-то момент я понимаю, что мне не важно, что происходит с главным героем. Мне важно, что он находится в движении, что он мне нравится. Так что идеальный сериал - это как «Санта-Барбара»: десять тысяч серий».

Последний вопрос. Не смущает ли Ивана, что он на пятом десятке и отец, и муж, и вице-президент, и доктор Быков, и батюшка, и актер — а все тот же тушинский сатир? «Иван Охлобыстин — актер одного амплуа, да. Всех людей можно поделить на определенные категории даже в бытовой жизни. Один в комедиях существует. Другой не выходит за границы жанра утиной охоты — постоянно в печоринщине находится, в сомнениях. Он всегда лишний человек, даже если топ-менеджер крупной компании. Я свой образ называю «Чешский луна-парк». Влетает В кадр человек с огромными усами, таращит глаза и орет: «Ваааалшэббббпыс пааарааашки ат дэнрэссссспи! Всего двадцать копеек! В каждой аптеке Пе-етттербургааа!» И порошки покупают на миллион. Ощущение праздника, ненавязчивой доминанты — это работает. Для нестабильного общества, как наше сейчас, доступна только сатира. Сатира и бурлеск. Хлестко, смешно и необременительно. Вот у вас: халявный кофе, куча девчонок, белый костюм, съемка для Vogue. Так я и представлял свою жизнь в сорок четыре года!»

ЧЕРНОЕ ЗОЛОТО | Натали Портман

Фаворитка золотого Оскара Натали Портман на наших глазах перевоплотится в лебедя дважды: в фильме Даррена Аронофски и рекламе нового аромата Dior

Я сижу в гигантской студии в здании Пятьдесят девятого пирса, что в манхэттенском Чслси. За одной стеной — пивоварня, у другой — фотографическая циклорама, уходящая под семиметровый потолок. Напротив меня, под окном с видом на Гудзон, — розовый диван, словно из домика Барби. На нем сидит Натали Портман — тоже в кукольном розовом платье и с идеальной осанкой.

Вместе мы смотрим видеоролик парфюма Miss Dior Cheric, и, когда на второй минуте по экрану проплывает белый лебедь, я удивленно поднимаю брови. «Нет, это не про-мо моего нового фильма», — смеется Натали. Вообще-то идею провести параллель между самым юным но духу ароматом Dior и птицей, символизирующей юность, еще в 1949 году предложил великий иллюстратор и соратник Кристиана Диора Рснс Грюо. Просто Портман, с этого сезона — новое лицо Miss Dior Cheric, сыграла главную роль в главном фильме сезона — триллере Даррена Аро-нофски «Черный лебедь» об отнюдь не сладкой жизни балерин, который выходит в российский прокат в этом месяце. Он уже принес 11атали восторги критиков в духе «это самая лучшая роль 11ортман» и третью номинацию на «Золотой глобус». У Портман есть все шансы унести домой и «Оскара» 27 февраля.

Само совершенство королева Ами-дала из саги о «Звездных войнах», коварная стриптизерша в «Близости», бесчувственная нимфоманка в еще одной премьере этого месяца, «Больше чем секс», — героини 29-летней Портман какие угодно, только не милашки в розовых платьях. «Я на работе. Если бы она у меня была другой, мой стиль тоже был бы другим, — соглашается актриса. — На премьерах и презентациях я всегда ^ ношу платья и высокие каблу- J^ ки. А потому в свободное время предпочитаю комфортную одежду. И, к примеру, совершенно не умею делать себе прическу — обычно хожу с конским хвостом».

---

ЛЕБЕДУШКОЙ ЗОВУТ

1. Первый рекламный постер иллюстратора Рене Грюо для аромата Miss Dior, Dior, 1949.
2. Платье «Черный лебедь» из коллекции Christian Dior, осень-зима 1949/1950.
3. Натали Портман в роли балерины Нины в фильме «Черный лебедь» в наряде, созданном сестрами Маллеви из дуэта Rodarte

---

Теперь прическу, выходя в свет, Натали доверяет исключительно профессионалам. А вот красится сама. «В обычные дни мой «макияж» — это увлажняющий крем, — смеется актриса. — А на красные дорожки — тушь DiorShow и красная номада. Она делает вас женственной, роскошной - и вот вы уже входите в комнату совершенно иначе». Ее любимый аромат - жасмина, а в Miss Dior Cheric он — центральная нота. «В юности я сходила с ума по запаху моего копеечного клубничного блеска для губ и аромата ванили в школьной столовой. То есть по молодости предпочитала сладкие-запахи. А повзрослев. полюбила жасмин. Однажды, во время съемок «Звездных войн» в Тунисе, мы вышли с моим лучшим другом, который остановился в нашей гостинице, из номеров на время уборки на улицу. 11рямо в банных халатах. И к нам подбежали мальчишки, продающие жасмин. Они открыли ладони, и мы обомлели! Этот запах, самый прекрасный в мире, чувственный и очень ночной! Невероятно! Мы будто в восточной сказке оказались. А халаты стали вдруг роскошными нарядами. Аромат ведь способен преображать не хуже самой звездной роли

Ирина Цывина: «После Евстигнеева , моя жизнь превратилась в ад!»

Это было в 2001-м году
В тот вечер мой муж объявился дома необычайно рано.
Увидел на столике журнал «Караван историй» с моим интервью и углубился в чтение.
Дочитав до фразы: «Такой любви, какую мне подарил Евгений Евстигнеев, я больше не встретила...», в ярости швырнул журнал мне в лицо.
Я не представляла, в какой ад превратится с этого момента моя жизнь...

---

Вдруг вижу, как под столом на коленке подружки оказывается его рука. И тут же другая рука Евстигнеева ложится... на мое колено!

Cкандал не утихал до утра. Жора метался из угла в угол: «Почему ты пишешь только об Евстигнееве, словно меня и нет?! Посмотри на себя, ты уже не девочка. Кому ты нужна с двумя детьми? Ты об этом пожа­леешь!» На меня смотрели белые от бе­шенства глаза, а я молчала, опустив голо­ву. У меня промелькнула мысль: «И слава богу, что это интервью вышло! Нет боль­ше сил терпеть эту жизнь...»

Он не знал, что в интервью я его не упомянула сознательно. Наконец-то после семи лет мучений я разлюбила Жору. К этому моменту у меня уже был роман с Александром, моим будущим мужем...

- Я боготворила Евстигнеева, как = и все остальные мои однокурсницы

Вот уже много лет, как нет на свете моего любимого Евстигнеева. С его ухо­дом из жизни я овдовела и осиротела разом. Отца своего я совсем не помнила, он исчез, как только мне стукнул год. На­верное, поэтому я подсознательно искала в мужчинах опору, надежность. Отца. Меня никогда не интересовали ровесни­ки, все мои мужья были намного стар­ше...

Когда я вспоминаю свое детство, меня не покидает чувство, что все это было не со мной... Рабочая окраина Минска. Мы с мамой живем в убогом бараке: одна комната, в углу — оцинкованное корыто, у окна — кровать. У нас даже телевизора не было. Полная нищета. Мне всего годик, мама, беременная братом, с огромным живо­том, ведет меня в круглосуточные ясли. Потом в моей жизни были и круглосу­точный садик, и бесконечные пионерла­геря, продленки...

Помню, как часто мне снились кош­мары: я жду маму у забора, а она за мной не приходит, и я с ужасом понимаю, что осталась на свете совсем одна. Вот и все детство! Лучше бы его вообще не было...

Мама работала на стройке маляром-штукатуром. Я ей помогала клеить обои, красить стены. А потом мама надолго слегла в больницу. У меня, школьницы, на руках остался младший брат. И я после уроков работала санитаркой. Мне нравилось в больнице, даже подумывала: «Не стану актрисой — буду врачом!» Но, к счастью, выбрала первое и решила по­ступать в Школу-студию МХАТ. Помню, еду в поезде «Минск—Москва», открываю книжку, а там закладка — кадр из фильма «Невероятные приключения итальян­цев в России», где артист Евстигнеев со сломанной ногой сидит в инвалидном кресле. Моим педагогом, а впоследствии и мужем стал именно Евгений Алексан­дрович Евстигнеев...

У нас на курсе учились одни красави­цы! Но актрисами стали немногие. Зато однокурсники не подкачали. Костя Лав-роненко даже приз Каннского фести­валя получил. Обаятельный, красивый, атлетического сложения — и при этом очень скромный, замкнутый. Говорил негромко, в основном молчал. Костя был на пару лет старше меня. На всех наших вечеринках в общежитии пел под гитару. Он и на баяне умел играть. Помню, у него был сумасшедший роман с нашей однокурсницей. В нее влюблялись все мальчики подряд, и Костя сходил по ней с ума. Не скажу, что она не отвечала ему взаимностью... Ей нравилось, что все за ней бегают, и она флиртовала со всеми поклонниками напропалую. А Костя был верен ей, как пес. Наверное, его спасло от сердечных мучений то, что он попал в театр «Сатирикон», где встретил свою будущую жену Лиду...

В моей книжке оказалась закладка — кадр из фильма «Невероятные приключения итальянцев в России» с артистом Евстигнеевым

Мы все на курсе гордились тем, что были учениками Евстигнеева. А девчон­ки его просто обожали. Нас так и назы­вали — маленькие «евстигнята». Евгений Александрович отвечал нам тем же.

Я боготворила Евстигнеева, как и все остальные мои однокурсницы. Да его и невозможно было не любить! Внимания Евгения Александровича добивались красивейшие женщины, хотя сам он считался далеко не красавцем. А по мне — лучше его не было! Широкие плечи, низкий голос, ласковый взгляд испод­лобья, огромные руки. Одним словом — мужик! Кстати, он не очень-то любил, когда женщины вешались ему на шею, предпочитал сам ухаживать. А это он, поверьте, умел. Ему было достаточно любой из нас положить руку на колено, отпустить своим необыкновенно краси­вым голосом шуточку, и все — готово!

Мы встречались в евстигнеевском гараже. Гараж был с баром, где всегда водились водочка, шампанское для меня, стоял магнитофон и... раскладушка

Однажды подружка позвала меня в кафе «Артистическое», что напротив Школы-студии МХАТ: «Пойдем со мной ужинать. Ты нас с Евгением Алексан­дровичем прикроешь». Ситуация нелов­кая, помню, что я безумно стеснялась. С одной стороны сидит мой педагог, с дру­гой — подружка. Евстигнеев галантно заказал нам пирожные и шампанское, себе коньячку. Выпил, разговорился, по­сыпались шуточки. Вдруг вижу, как под столом на коленке подружки оказывает­ся его рука. И тут же другая рука Евстиг неева ложится... на мое колено! Я в рас­терянности застыла. Так и сидим, как две дурочки. Он же — Бог! Потом они уеха­ли, а я отправилась в общежитие учить текст новой роли: в это время мы репе­тировали дипломный спектакль.

В спектакле «Женитьба Белугина» в постановке Евстигнеева я играла глав­ную роль. Я была такой хорошенькой в старинном платье с кринолином! Эти бесконечные репетиции нас очень сбли­зили. Мы же с ним без конца репетирова­ли любовь. Он мне показывал, как надо любить, а я ему — как я могу любить. К премьере спектакля у нас и вспыхнуло чувство... Евгений Александрович, узнав, что я выросла без отца, был очень тронут. А меня тронуло то, что и он не помнил своего отца.

Репетиции закончились, спектакль отыграли, но мы так и не смогли рас­статься. Однажды случайно столкнулись в фойе школы-студии. «Приезжай ко мне сегодня на съемки», — вдруг предложил он. И я полетела на Котельническую на­бережную. После съемок Евгений Алек­сандрович повез меня в гости к знако­мому художнику. Тот все сразу понял, деликатно удалился в мастерскую под предлогом неотложной работы, а мы сели пить чай на кухне. Вдруг Евгений Александрович меня робко обнял и по­целовал...

У него был необыкновенно красивый низкий голос, от которого все вокруг шалели. Однажды сижу в гримерке на съемках фильма «Бумажные глаза При­швина». Вдруг по радио голос Евстиг­неева. Гримерша аж руками всплеснула: «Господи, за один только голос отдалась бы!» А у меня мурашки побежали по телу. К тому моменту у нас с Евстигнеевым уже был роман.

Когда у нас с Евгением Александровичем начался роман,
я была уже москвичкой, играла в кино главные роли,
мои портреты печатали на обложках журналов

А встречались мы тайно. Евгений Александрович, как мальчишка, назна­чал мне свидание в тихом переулоч­ке, подсаживал в машину и вез к своим приятелям. Он мог разбудить меня в два часа ночи и сказать: «Лапочка! Умираю, хочу тебя видеть. Не можешь через час приехать к магазину «Овощи» на Герце­на?» Затем он, соблюдая конспирацию, говорил дочери: «Машенька, я с собач­кой пройдусь». Я ловила такси и мчалась к овощному магазину. Мы встречались у витрины, гуляли, целовались, а потом расходились по домам. А иногда наши свидания проходили в евстигнеевском гараже на улице Москвина. Гараж был кирпичный, с баром, где всегда водились водочка, шампанское для меня, стоял магнитофон и... раскладушка. А где нам было еще встречаться? В гостиницы не пускали, привести меня домой он не мог — там жила его дочь Маша.

— А тебя не испугала разница в воз­расте с Евстигнеевым — тридцать семь лет? Она скорее смущала его знакомых и рышня связалась с ним из-за прописки и знаменитой фамилии. Но я была уже мо­сквичкой, играла в кино главные роли, мои портреты печатали на обложках журналов...

Кстати, с московской пропиской помог мне именно Евгений Алексан­дрович. Я оканчивала институт, и мне надо было как-то закрепиться в Москве. Помню, однажды я у него спросила: «Ев­гений Александрович, может, у вас есть знакомый, кто бы меня прописал за деньги...» — «Ну вообще-то я могу тебя свести с одним человеком». И действи­тельно познакомил меня с администра­тором МХАТа. Молодой человек сказал: «Тысяча рублей — и я тебя прописываю на три года». Я бросилась в Минск, заня­ла денег и «вышла замуж». Своего «мужа» я видела два раза: когда замуж выходила и через три года, когда разводилась...

Разница в возрасте у нас была колоссальная,
но мы любили друг друга и не расставались ни на минуту

А что касается разницы в возрасте...
Помню, я долго не решалась сказать ему «ты» и назвать по имени. В конце концов он это заметил: «Запомни, я не только народный артист, а еще простой и до­машний, как валенки». С тех пор он стал для меня Женей... Но чаще всего я назы­вала его Папочка. Он был мне не толь­ко мужем, но и отцом. И хотя разница в возрасте у нас с ним была колоссальная, мы любили друг друга настолько сильно, что не расставались ни на минуту. И я счастлива, что мы даже поработали вме­сте...

Однажды Татьяна Лаврова подошла и спросила: «Женька, а тебе что, артистка Цывина нравится?» «Да я люблю ее, Тань...» — ответил Евстигнеев

После окончания училища я пока­зывалась во МХАТе. Через год мне дали роль Юли в спектакле «Круглый стол под абажуром» режиссера Леонида Хейфе-ца. В этом спектакле Евстигнеев играл моего дедушку. А главная роль была у Татьяны Лавровой. Она почему-то сразу невзлюбила меня. На первой же репе­тиции громко сказала: «Не могу на нее смотреть! Ходят тут какие-то девочки, потом мемуары о нас пишут!» И вдруг она заметила, как осуждающе посмотрел на нее Евстигнеев. А глаз у Лавровой был как рентген! Евгений Александрович ничего не сказал, только опустил голо­ву. Этого для нее было достаточно, она тут же взяла себя в руки. Мало того, по­степенно я стала ей нравиться, Лаврова даже помогала мне работать над ролью, звонила, звала в гости, стала опекать. Ев­гений Александрович мне рассказывал, что однажды после репетиции Лаврова подошла к нему и спросила: «Женька, а тебе что, артистка Цывина нравится?» «Да я люблю ее, Тань...» — ответил он.

Но из МХАТа я ушла. Как-то вызыва­ет меня к себе главный режиссер театра Олег Николаевич Ефремов: «Тут дело такое. Начинаем ставить «Яму» Купри­на. В паре с Майоровой будешь играть. Вы же, артистки, любите 6...Й играть!» А тут, как назло, Леня Трушкин предложил мне роль Ани в антрепризном спекта­кле «Вишневый сад». Моей партнершей будет Татьяна Васильева! И я загорелась. Наверное, я совершила ошибку — ради этого спектакля отказалась от роли во МХАТе. Евгений Александрович пытался меня отговорить: «Ну кто такой Труш-кин? Приди в себя, все мечтают попасть во МХАТ, а ты уходишь». Может быть, он был прав, но зато благодаря Трушкину я обрела подругу, которую бесконечно обожаю, — Танечку Васильеву. Она меня всю жизнь поддерживает...

Когда в Лондоне Евстигнеев умер от внезапной остановки сердца, Таня подставила мне свое плечо. Она видела, как я страдаю, мучаюсь... Я вернулась с по­хорон, вошла в опустевшую квартиру и заперлась на ключ. Мне не хотелось ни­кого видеть, я не ела, не пила, лежала и смотрела в окно. Ночь, день, снова ночь, снова день...

Мне звонили подруги, советовали: «Выпей рюмку, поможет...» Но я этого не делала, помнила, как не любил Женя, когда женщины пьют. Я похудела, у меня отнимались руки, ноги, очень почему-то болело в груди, словно кто-то вырвал часть моего сердца. Чтобы избавиться от тоски, я решила выпустить книгу вос­поминаний о Евстигнееве — «Артист». Нашла человека, которому в свое время Женя помог выйти из тюрьмы. И тот в благодарность дал денег на книгу...

Потом Таня все-таки насильно вытащила меня на сцену. В последний год жизни Евгений Александрович согла­сился играть Фирса в «Вишневом саде». В тот вечер я вышла на сцену, посмотрела в тот угол, где обычно стояла фигура его Фирса, и слезы брызнули из глаз...

Благодаря спектаклю «Вишневый сад» я обрела подругу Танечку Васильеву...

А тут в стране начался кризис. И мы с Таней остались без работы. «Вишне­вый сад» заглох, Васильеву уволили из Театра им. Маяковского «за нарушение трудовой дисциплины» (она в это время ездила получать в Питере, как лучшая ак­триса страны, премию). В «Сатириконе», куда меня принял Костя Райкин, зарпла­та была мизерная. И мы при полном без­денежье решили сдать наши квартиры иностранцам.

«Почему ты меня все время преследуешь? Ты не любишь Альбину?» — спрашивала я Влада. Листьев отвечал: «Люблю. И тебя тоже люблю»

Жили в Переделкине, в Доме творче­ства писателей. В номере Тани посели­лась вся ее семья: муж, Жора Мартиросян, его мама, двое детей и репетитор Филиппа, который помогал ему готовить уроки. Спали все на полу. Дверь моего номера была напротив. Иногда кое-кто из многочисленной семьи Васильевой ночевал у меня. Кухни в номерах Дома творчества, естественно, не было. Нам выдали алюминиевые судки, с ними мы ходили в столовую за едой. Иногда в но­мере Таня на электроплиточке жарила сырники

Я ежедневно моталась в Москву на репетиции. Однажды паркуюсь у на­шего Дома творчества и слегка задеваю чью-то машину. Из нее вылезает взбе­шенный Ворошилов, создатель пере­дачи «Что? Где? Когда?» Он так шумно возмущался, что я заплакала. Прихо­жу к Тане, а она меня успокаивает: «Не волнуйся, я сама с ним разберусь». И вручила ему триста долларов за причи­ненный ущерб. «Ты с ума сошла, такие деньги!» Я пыталась отдать ей долг, но она так и не взяла.

Помню, как спустя год после смерти Евгения Александровича мы с Василье­вой поехали в Сочи, в санаторий «Актер». На пляже, увидев меня в купальнике, она всплеснула руками: «Ну держись, к тебе будут все клеиться. Но помни — тебе нужен достойный мужчина!» И она стала отгонять от меня мужиков, как мух: «Ну-ка отойдите от нее».

Влад как мальчишка неотступно бегал за мной... (Влад Листьев, Ирина Цывина и Татьяна Васильева)

А потом с внеконкурсной картиной «Яма» меня пригласили на «Кинотавр». Иду на открытии фестиваля по красной дорожке и чувствую чей-то взгляд. Обо­рачиваюсь — Влад Листьев. С этого мо­мента, куда бы я ни пошла, он следовал за мной. Я знала, что он женат на Альби­не, что он — известный телеведущий... Мы с Васильевой идем на завтрак — он за наш стол, обедать — опять он с нами, ужинать — снова его вижу. А на третий день он поджидал меня у моего номера: «Я хочу с тобой поговорить...». Но я его к себе не пустила. Как-то вечером Влад пригласил меня прогуляться по сочин­ской набережной: «Не знаю, что со мной происходит...» — «Я не завожу романы с женатыми мужчинами». Вот и весь раз­говор. Ну не могла я запятнать доброе имя Евстигнеева! Все же вокруг только и ждали как бы половчее бросить в меня камень...

Не скрою, с Владом было безумно ин­тересно! Он вдруг напомнил мне Женю. Так же обаятельно и легко острил. Мы с Владом гуляли по парку, сидели до ночи в кафе и говорили обо всем на свете, но как только он пытался меня поцеловать, я резко отодвигалась. А его это разжига­ло невероятно! Он как мальчишка неот­ступно бегал за мной. «Почему ты меня все время преследуешь? Ты не любишь Альбину?» — спрашивала я. Он честно отвечал: «Люблю. И тебя тоже люблю». Однажды я так его довела, что он схва­тил меня на руки и понес к морю через весь пляж: «Сейчас тебя утоплю!» Я все­рьез испугалась. Ухватилась за его шею и только причитала: «Влад, умоляю, не надо. Я не умею плавать». Он остановил­ся: «Ты что, правда плавать не умеешь?» Окунул легонько и отпустил...

А в Москве у нас начался роман. Мы встречались около полугода. Он приез­жал ко мне на съемную квартиру у метро «Аэропорт». И каждый раз на такси. Ви­димо, прятался от Альбины. Влад был женат и не собирался разводиться. При этом предлагал мне родить ему ребенка.

Предсказательница Лола бросила камни: «Твоего мужа заберет черная женщина. А через год тебя увезет заморский принц. И ты родишь ему детей»

Таня единственная знала о наших сви­даниях. Но она не была в восторге ни от одного из моих кавалеров. «Смотри! По­осторожней выбирай», — все мне паль­цем грозила.

Постепенно я стала уклоняться от встреч с Владом, а однажды прямо зая­вила: «У меня есть жених». Он помолчал, а потом сказал: «Хорошо...» И больше мы не виделись... Влад должен был меня понять. Я стала вдовой в двадцать восемь лет. Не­которые в этом возрасте еще семьей не успевают обзавестись, а я уже ее поте­ряла. Я очень хотела ребенка от Евстиг­неева, даже знала, как его назову. Когда у меня на гастролях случился выкидыш, Евгений Александрович меня утешал: «Не переживай, у тебя еще будет ребе­нок. Обещай, что назовешь его Женей, это имя подходит и мальчику, и девоч­ке».

— Это правда, что Татьяна Василье­ва познакомила тебя с твоим будущим мужем, Пусепом?

— Как-то под Новый год мне позво­нил Мартиросян, Танин муж: «Слушай, тут из Америки приехал голливудский продюсер Джордж. Давай сходим вместе в ночной клуб?» Когда Таня впервые уви­дела Джорджа, она сравнила его с работ­ником Москонцерта. «Как это?» — спро­сила я. — «Он постоянно что-то играет. Фальшивый какой-то...» А у Тани чутье колоссальное...

Но я к ее словам тогда не прислу­шалась. Джордж нам рассказывал, что он состоятельный человек, что у него огромный дом на Сансет бульваре, что он когда-то работал с Джессикой Ланж и Шоном Пенном. Все это звучало очень весомо. А еще он говорил о том, что, несмотря на успех в Голливуде, у него очень непростая жизнь. Бывшая жена психически неуравновешенна и посто­янно грозится покончить собой, если он не вернется к ней. Джордж брал меня за руку, смотрел в глаза. А я не могла на него наглядеться: смуглая кожа, обаятельная улыбка... Джордж часто уезжал и при­езжал. В России он снимал какие-то сю­жеты для американского телевидения. И так трогательно обо мне заботился, что я не могла это не оценить. Уехав, при­слал мне мастера по ремонту машины, часто звонил. А главное, сам предложил ходить со мной на кладбище к Евгению Александровичу и ухаживать за моги­лой. Один раз он действительно был на Новодевичьем. В день памяти Евстиг­неева у его памятника встретились Саша Абдулов, Леонид Ярмольник, Денис Ев­стигнеев и мы с Пусепом. Только много позже я поняла, что он использовал это как повод для общения со звездами...

Мы часами говорили с Джорджем по телефону. Когда он сказал, что у него нет отца, у меня от жалости сжалось сердце. Это нас страшно сблизило. И мне пока­залось, что у нас все может сложиться...

А тут я еще вспомнила, как за год до смерти Евстигнеева ходила к предска­зательнице Лоле. Она бросила камни, потом долго на них смотрела: «Твоего мужа заберет черная женщина. Он уйдет с ней от тебя навсегда! А через год тебя увезет заморский принц. И ты родишь ему детей». Я даже попыталась эту Лолу найти по старому адресу, чтобы посове­товаться насчет Пусепа, но она бесслед­но исчезла...

Мне не исполнилось и тридцати, опыта никакого. Я жила с Евгением Александровичем и думала, что все мужчины такие, как он,— добрые, заботливые...

Очень скоро я поняла, что влюбилась в моего «заморского принца» по уши, что хочу от него ребенка. И я забереме­нела! Он дико обрадовался и предложил приехать погостить в Америку. «Вместе встретим Новый год, — сказал он радост­но, а потом добавил: — Да, если можешь, захвати с собой видеомагнитофон и простыни». «А зачем?» — удивилась я. «Ну, я переехал в новую квартиру, еще не обустроился». Помню, как рассказала об этом Тане Васильевой, она была в шоке, но я ее успокоила: «Все равно мне туда переезжать. Мы ведь поженимся...»

Я сложила в чемодан простыни и упа­ковала видеомагнитофон, который мы с Евстигнеевым когда-то купили в Синга­пуре. Джордж встретил меня в аэропорту и по дороге стал постепенно готовить к правде. Как только я переступила порог его жилища, мне пришлось снять «розо­вые очки».

Я была готова увидеть скромную квар­тиру, но не до такой же степени! На полу убогой маленькой студии лежал наду­вной матрас — и все! «Как хорошо, что ты приехала. Я не выходил из этой комнаты четыре месяца», — признался Джордж. Мне показалось это странным...

Мой «американский продюсер» ока­зался без денег и без работы. Настоящий голый король! Да еще и с постоянными перепадами настроения. Слава богу, что у меня были свои деньги. Я сдавала квар­тиру в Москве, и нам вполне хватало на жизнь.

Этим вечером я узнала еще одну шо кирующую новость. Когда я поинтересо­валась насчет большого дома на Сансет бульваре, он ответил: «Там пока живет моя жена Сандра. Но ты не волнуйся, я с ней обязательно разведусь!» Самое ужас­ное было не в том, что он оказался женат, а в том, что и не собирался разводиться. Я не сразу это поняла...

Как-то мы шли с ним по улице, и вдруг он говорит: «Ой, постой здесь на углу, там наши общие с женой друзья, мне надо с ними пообщаться». Я пряталась за углом, держась за большой живот, пока он мило беседовал с этими людьми, делая вид, что меня не знает. А потом мы с Джор­джем поехали в гости к его знакомым и... он меня там оставил. Выпил, сел за руль и куда-то уехал. А я даже адреса его не знала. Хозяева дома оставили меня ночевать. Наутро кое-как его разыскали. А позже выяснилось: он вообще забыл, что приезжал со мной. Ну разве не надо было мне уже тогда бежать от него сломя голову?!

Какой я была наивной! Мне не ис­полнилось и тридцати, опыта никакого. Я жила с Евгением Александровичем и думала, что все мужчины такие, как он, — добрые, заботливые. Женя очень вол­новался за мое будущее: «Лапочка, каг мне тебя жалко. Тебе потом будет очень тяжело». Как он был прав!

Однажды мне приснился сон. Евге­ний Александрович снимает с руки об­ручальное кольцо и вкладывает в него мое. Оно свободно помещается внутри. На его кольце выгравировано мое имя «Ирина», а на моем — «Женя». И прячет их в свой заветный ящичек в шкафу спальни... Я проснулась и долго пыта­лась понять, что он хотел этим сказать. А потом поняла: я не вернусь в нашу с ним квартиру, а останусь в Америке.

Рожала Женьку я в Палм-Спрингсе, в госпитале, который построил Фрэнк Синатра. Меня туда устроил Джордж бесплатно, по какой-то программе для малоимущих. Помню, как у меня нача­лась депрессия после рождения сына. В Палм-Спрингсе стояла чудовищная жара. Вокруг — пустыня. Гулять можно только рано утром, все остальное время сидели под кондиционерами. И вот я вы­хожу с детской коляской в четыре утра, а у самой слезы текут по щекам. От тоски сходила там с ума! Язык знала плохо, ни одного знакомого рядом! Мы туда переехали жить, потому что мой продю-сер"считал, что там дешевле и дальше от Сандры.

На полу маленькой студии лежал надувной матрас — и все! Мой «американский продюсер» оказался без денег и без работы. Настоящий голый король! br>— А ты общалась с его женой?

— Он запретил мне подходить к теле­фону. Однажды телефон звонил и зво­нил, просто разрывался. Я не выдержала взяла трубку. «Хелло...» — прозвучал нежный женский голосок. Незнаком­ка мне что-то говорила по-английски, я поняла только одно — она жена Джор­джа. Сандра часто звонила нам в Палм-Спрингс, плакала, жаловалась на мужа, говорила, что он ее всегда обманывал. Сказала, что они договорились просто пожить отдельно, «отдохнуть друг от друга». Я ей призналась, что у нас родил­ся Женя...

Потом мы вернулись в Лос-Анджелес. Как-то я попала в дом Гали Логиновой мамы Милы Йовович. «Сандра без конца лечится у психоаналитика. У них нет детей...» — рассказала она мне. Оказы­вается, какое-то время они дружили се­мьями: Пусеп с Сандрой и Галя со своим мужем Боги.

— А как ты познакомилась с Галей Логиновой?

— Я стала бывать в ее гостеприимном доме, когда уже родила Женьку. Нас по­знакомила моя подруга Нателла Лала-бекян, поэтесса. Нателла предупредила меня, что Галя не любит Пусепа, считает его непорядочным человеком.

Джордж брал меня за руку, смотрел в глаза. А я не могла на него наглядеться.

Галя деликатно старалась не лезть в нашу семью, пока мы были вместе... «Как — А у вас действительно были хоро­шие отношения с Джорджем? — Ну как я могла рассказать Гале прав­ду? Я ведь тогда в первый раз пришла в ее дом, мьГеще не были до такой степени близки. И говорить плохое о Жоре я не хотела (после знакомства с Галей я, как и она, стала называть Пусепа Жорой). В то время я еще надеялась, что наша жизнь наладится, что мы притираемся друг к другу и в конце концов у нас будет хоро­шая семья. Ведь есть Женечка. А на самом деле все было не так. Жора закрывался от нас в своем кабинете и, по его словам, сочинял сценарии. Мы с Женькой вечно ему мешали. От безделья и депрессии он просто шалел и все зло срывал на мне. Кричал, что в Америке я эмигрантка, ни­кому не нужна, чтобы навсегда забыла, что я — актриса, да и вообще про свою жизнь с Евстигнеевым. А я молчала... Бы­вало, Жора поднимал на меня руку, об­зывал последними словами. Я выходила на улицу в черных очках, чтобы никто не заметил моих синяков. Это был ад!

Однажды позвонила Сандра и рас­сказала, что у Жоры есть еще один ребе­нок. Оказывается, до встречи со мной он встречался с молодой девушкой из Риги, и та родила ему дочь Катю. Девочке уже четыре года. Его избранница тоже при­езжала в Лос-Анджелес, тоже спала на надувном матрасе. Только в отличие от меня уехала рожать в Ригу... Жора при­знался, что Сандра не наврала. От этой правды мне стало еще тяжелее...

Жора часто поднимал на меня руку, обзывал последними словами. На улицу я выходила в черных очках, чтобы никто не заметил моих синяков

Как-то наткнулась на свою старую видеокассету. Сунула ее в видеомагнито­фон и не узнала себя: я настоящая оста­лась там, на той старой пленке, где мы с Евгением Александровичем дурачимся и хохочем. Он ложками выстукивает рит­мичную мелодию на стаканах, тарел­ках и столе, а я не могу отвести от него счастливых глаз.
Утром в нашу квартиру громко постучали. «Немедленно откройте дверь! ФБР!» На Жору надели наручники, и начался обыск
Когда Женьке исполнилось два года, я решилась на отъезд. Целый год мы с Женькой прожили в Москве. Я отдала сына в детский сад, пошла работать в жур­нал. И старалась забыть о своей ужасной жизни в Америке. Жора периодически звонил, звал обратно. И вдруг приехал в Москву накануне Нового года. Видимо соскучился — был ласковым и очень неж­ным. И я сдалась, поехала за ним...

Когда родилась дочь, и вправду все как-то изменилось. У Жоры появилась хорошая работа. А я стала работать на телевидении. Делала передачи, брала интервью у российских звезд, гастро­лирующих в Америке. Женечку отдали в детский сад. Пока я делала свои програм­мы, с восьмимесячной Зиночкой сидела няня. Жизнь стала налаживаться. Но это мне только казалось...

В ту ночь мне приснился Евгений Александрович. Он метался по комна­там, смотрел на меня тревожными гла­зами и молчал. Потом пошел к двери. Я кинулась за ним, но он покачал головой: «Останься...»

Утром в нашу квартиру громко по­стучали. «Немедленно откройте дверь! ФБР!» Мы и ахнуть не успели, как они выломали дверь и ворвались в квартиру. Жоре надели наручники. Начался обыск, искали какие-то документы. Моего мужа подозревали в отмывании денег. Фэбээ­ровцы перевернули все вверх дном. Я с ужасом наблюдала, как один из них ро­ется в Зиночкиной коляске. Из шкафа достали перевязанную пачку писем. Я кинулась к женщине, которая говори­ла по-русски: «Умоляю, не трогайте. Это письма моего первого мужа, Евстиг­неева, великого русского актера!» Слава богу, она была родом из России и знала, кто такой Евгений Александрович. Она отложила письма. Обыск у нас шел весь день. Фэбээровцы ничего не нашли, но дело на Жору все равно завели. Когда они ушли, он сказал: «Срочно улетай с детьми в Москву. Я — следом за тобой!»

Мы с Жорой, прожив в гражданском браке пять лет, наконец поженились. Но ничего не изменилось...
На фото с детьми Женей и Зиной

В Москве жить с двумя детьми мне оказалось негде — моя квартира сдава­лась. Спасибо Лене Бутенко и Косте Рай-кину, они приютили нас у себя на даче. Через несколько месяцев Жора через Мексику добрался до Москвы.

И снова я оказалась в аду. Увернуть­ся от тяжелого кулака мне не удавалось я летала из угла в угол. Ходила вся в си­няках, он мне даже волосы вырывал в ярости. Я думала, что скоро свихнусь... Потом, после развода, две мои подруги рассказали, что когда я уезжала в Аме­рику работать, он изменял мне с ними. Жора мог внезапно исчезнуть, а потом позвонить: «Я в Париже...» — «А что ты там делаешь?» — «Да мне захотелось про­ветриться...» Жил своей жизнью, так, как хотел...

Почему я терпела? Не знаю. Что он сделал со мной? Загипнотизировал? Ведь родила же я ему второго ребенка! А потом, я с детства больше всего на свете боялась остаться одна, вот и цеплялась за свое призрачное «счастье»...

Снова я оказалась в аду. Увернуться от тяжелого кулака не удавалось: я летала из угла в угол. Ходила в синяках, Жора мне даже волосы вырывал

Меня так мучила наша ненормальная жизнь, что я поступила в институт на психологический факультет. И все спра­шивала себя: «За что мне это испытание? За что, господи?» А потом сама нашла ответ: «Я должна познать горе, чтобы оценить то счастье, которое мне пода­рил Евстигнеев...»

Мы, прожив в гражданском браке пять лет, родив двоих детей, наконец поженились. Но официальный брак ниче­го в нашей жизни не изменил...

Вот именно в этот момент мне с небес было послано избавление в лице Саши...

Мой будущий муж Саша был зятем Михаила Ульянова. (Свадьба Ирины и Александра)

Саша — наш сосед по даче. Он был зятем Михаила Ульянова, его жена Лена работала главным художником в газете «Аргументы и факты»...

— А кто вас познакомил?

— Лена Цыплакова, первая жена Дени­са Евстигнеева, дружила с Леной Ульяно­вой. Как-то Цыплакова говорит: «У тебя на даче гости. А рядом с тобой Ленка с Сашей тоскуют. Можно они к тебе при­дут?»

У нас собралась большая компания. Я кручусь как белка в колесе, в саду на стол накрываю. Мне вызвался помочь Саша. Помню, я даже про себя подумала «Какой хозяйственный!» Хотя внешне он мне совсем не нравился: редкие волосы, усатый, в вечных совдеповских костю­мах.

С тех пор мы с Сашей стали дружить. Он жил на даче, Лена уезжала в город на работу. А он захаживал ко мне по-соседски. То удлинитель принесет, то газовую колонку починит, то гвоздь забьет... А еще меня в нем подкупило то, что он очень любит детей. Саша женился на Лене, когда у нее была четырехлетняя дочь. Лизу воспитал Саша. Она до сих пор называет его папой. И сейчас уже со своими детьми приезжает к нам на дачу... Саша и моими детьми стал зани­маться. Именно Саша, а не родной отец, отвел Женю в первый класс. Именно Саша забирал Зину из детского сада.

мы и дружили бы, если бы я не уехала к подруге в Австралию погостить. И тут в разлуке я поняла, что люблю Сашу! Меня не было всего десять дней, а я чуть не умерла там без него, так к нему привыкла. Позвонила ему и попроси­ла встретить в аэропорту. Помню, мы безумно целовались в машине. С этого момента у нас начался сумасшедший роман. Да, мы оба были несвободны, но противиться тому, что со мной проис­ходило, было выше моих сил. Саша снял квартиру, где мы стали встречаться. Мы сразу же поставили все точки над «i»: раз­водиться не будем, у нас дети...

Летом Саша с семьей уехал отдыхать в Грецию, скрыв это от меня. Он сказал, что едет с ребятами на рыбалку. Но серд­це у меня ныло: он с женой! А когда Саша вернулся, сразу же кинулся ко мне: «Я сказал Лене, что люблю тебя. Все, ухожу к тебе!» Я схватилась за голову: «Ты с ума сошел! А почему меня не спросил?» — «Я не могу без тебя жить. Звони при мне Пу-сепу и говори ему обо всем...»

Таня Васильева, узнав о моих отноше­ниях с Сашей, как всегда, сказала проро­ческую вещь: «Ты, главное, детей не поте­ряй... » Она как в воду глядела!

Я позвонила Пусепу: «Я больше не могу с тобой жить. Я встретила свою любовь...» — «Кто он?» — «Саша». — «Хорошо», — и повесил трубку... Он сказал это так спо­койно, что у меня похолодело внутри.

С этого момента начался следующий круг моего ада. А тут еще «Караван исто­рий» вышел с моим интервью про то, как я любила Евстигнеева. Все одно к одно­му...

Когда наш роман открылся, Пусеп позвонил Лене Ульяновой и предложил: «Мы с тобой — потерпевшая сторона. Тебя бросил муж, меня — жена. Давай напишем про Цывину гадости в твоей газете!» Но Лена отказалась. Я хочу ей сказать спасибо за это! Она повела себя в этой ситуации очень достойно. Умная и благородная женщина. Меня до сих пор мучит совесть... Хотя Саша мне говорил, что последние пять лет их отношения были прохладными, тем не менее, думаю, уходить из семьи было мучительно труд­но. Его тесть, Михаил Александрович Ульянов и его жена Алла Петровна хоро­шо относились к зятю. Они очень пере­живали разрыв Саши с их дочерью. А ведь там была еще и дочь Лиза...

с Пусепом подали на развод. Все мирно, спокойно. Ничто не предвеща­ло беды. Однажды прихожу за Зиной в детский сад, а воспитательница говорит: «Ее забрал папа». Жора? Он в жизни не ходил за Зиной в детский сад. Сижу дома и нервничаю: где Зина? Звоню Жоре, он не поднимает трубку. Прошел день, про­шла ночь... Наутро я поняла: он украл Зину! Хватилась ее документов, а их не оказалось на месте. У него все было спла­нировано заранее...

Восемь месяцев я не знала, где моя Зина, восемь месяцев я не слышала ее голоса. Можно представить, что со мной творилось! Бегу в милицию, пишу за­явление. Они объявили розыск. Выяс­нилось, что американский гражданин Пусеп с дочкой доехал до Таллина, там их следы затерялись... А тут мне прихо­дит повестка из суда. Сам Жора на суд не явился, вместо него со мной разводился его адвокат. Но благодаря этому суду я хоть узнала, где моя дочка! Оказалось, он увез ее в Черногорию...

На суде моей свидетельницей высту­пала Таня Васильева. А Жориным пред­ставителем был... Георгий Мартиросян.

Судья спросил у Тани: «Вы видели, как Цывина воспитывала дочь?», Таня отве­тила: «Она была прекрасной матерью. Однажды привела ко мне Зину и попро­сила меня почитать ей сказку «Василиса Премудрая». Мы с Ирой устроили Зине маленький праздник. Я нарядилась в русский сарафан, и мы стали читать девочке сказку. Ира даже записала на пленку Зине на память это представле­ние». В зале громко захохотал Мартиро­сян: «Да это вранье!» Его тут же попро­сили удалиться из зала. Суд присудил мне Т)боих детей. А после суда Таня и Мартиросян так разругались, что вско­ре разошлись...

В комнате, где проходило свидание с дочкой, было полно полицейских. '- Я зарыдала: «Доченька моя!»

После суда мне позвонил Жора: «По­здравляю. Но ты все равно не получишь дочь!» И я стала бороться за Зину. Но не знала, что моя борьба растянется на годы. Я судилась в Америке, но они бы­стро «умыли руки»: ребенок в Черного­рии — вот там и добивайтесь справедли­вости. В Черногории судилась несколько лет, мой Саша продал свой бизнес, чтобы мы могли заплатить адвокатам. Но все было тщетно.

— А когда ты увидела Зину?

— Я уже знала, что Зина живет в ма­леньком городке Петроваце, что вместе с ней постоянно наход
— Я уже знала, что Зина живет в ма­леньком городке Петроваце, что вместе с ней постоянно находится няня Соня, простая черногорская женщина, кото­рая ее очень любит. Я так хотела увидеть дочь, что отправилась туда. А мой быв­ший муж решил, что я хочу ее выкрасть, и принял меры...

В Петроваце мы с Сашей остановились в гостинице и взяли напрокат машину. Но не успели даже подойти к детскому саду, как нас тут же забрала полиция. Это была операция века! Нам заломили руки за спину, щелкнули наручники, полицей­ские бросились обыскивать машину. «Я приехала повидать дочь! У меня офици­альные документы в гостинице!» — кричу я. Но меня никто не захотел слушать. Нас отвезли в жуткий полицейский участок. Всю ночь мы провели (нам даже сесть не разрешили) в наручниках за решеткой в компании алкоголиков и наркоманов. Утром начался допрос. Я требую вызвать российского консула, но полицейские словно меня не слышат! Наконец они вняли моей просьбе и послали кого-то в наш гостиничный номер. Там перерыли все вверх дном, нашли в чемодане реше­ние суда о том, что Зина должна жить со мной. Под утро к нам в камеру зашел сле­дователь и сказал: «Ты хорошая мать, раз проделала такой путь. Мы поможем тебе увидеться с дочерью». Когда я вошла в наш номер в гостинице, на полу валялись разбросанные игрушки и красивое пла­тье для Зины... Но я все равно была счастлива: завтра увижу свою девочку! В комнате, где про­исходило наше свидание, было полно полицейских. Но я их не замечала. «Боже мой, Зиночка! — я кинулась к дочке и за­рыдала. — Как ты выросла, девочка моя!» Зина обнимала меня и гладила по голо­ве: «Мама, мамочка, успокойся!» Эти не­сколько часов пролетели как миг! Жора пообещал мне на следующий день еще одно свидание. Вечером сидим с Сашей в кафе, вдруг к нам подходит патруль и забирает наши паспорта. А когда нам их вернули, там стояли печати — «Запрет на въезд в страну сроком на год». Я сразу поняла, чьих это рук дело! Не знаю, как он их убедил, что я преступница, навер­ное, сказал, что приехала его убить. Ко­нечно, для маленькой Черногории слова «голливудского продюсера» прозвучали очень убедительно...

Целый год я не имела возможности видеть Зину. А черногорский суд все от­кладывал и откладывал заседание. Звоню Жоре, он не говорит, где дочь. Только спу­стя время я узнала, что она была в каком- то монастыре. Только через год, когда истек срок запрета на въезд в Черного­рию, я увидела дочь. И то все наши ред­кие встречи Зину сопровождал ее отец или няня Соня. Мы ни разу не встрети­лись наедине. Мой бывший муж боялся, что я ее выкраду и увезу в Россию.

В один из приездов в Черногорию я предложила пойти погулять. И мы все отправились на красивую городскую площадь. Вдруг над нами завис вертолет. Жора, решив, что это запланированное мною похищение Зины, схватил ее в охапку и бросился в кусты. Я плакала, до­казывала ему, что это не так, но он стоял на своем. «Ты об этом пожалеешь!» — только и повторял он. Я так боялась, что он снова спрячет Зину! Все мои приезды стоили огромных нервов. Я старалась держать себя в руках и пе раздражать его, лишь бы он разрешил мне встретиться с моим ребенком. Шесть лет я боролась в черногорском суде...

Не зная, что делать дальше, пошла за советом в церковь, к батюшке. Тот по­советовал мне оставить Зиночку жить в Черногории и благословил меня на это: «Все эти судебные дрязги травмиру­ют детскую душу». Я позвонила дочери: «Зина, я решила больше не судиться...» «Мамочка, ты права, он ведь все равно меня не отпустит...» — ответила она.Ирина Цывина фото и биография

Мы с бывшим мужем составили миро­вое соглашение. И, удивительно, черно­горский суд мгновенно принял реше­ние. И эта тугая пружина во мне ослабла. Я могу приехать к своей девочке когда хочу и на сколько хочу. В последний приезд Пусеп даже разрешил Зиночке пожить со мной в съемной к вартире. Она постоянно интересуется, когда же увидит брата. А Женя каждый Новый год готовит для Зины подарок и кладет под елку. Надеюсь, что летом они наконец увидятся...
Я теперь чувствую себя счастливой. У меня есть мои дети — Женька, Зиночка, у меня есть работа. Я вернулась в театр и кино после большого перерыва, а это мало кому удается в нашей профессии, играю на сцене с прекрасными партне­рами: Таней Васильевой, Валерием Гар-калиным, Мишей Ефремовым...
А однажды я поймала себя на том, что шутя называю Сашу Папочкой, и по­няла, что снова дома, где меня любят и обо мне заботятся. Что я счастлива, как когда-то была счастлива с Евстигнее­вым. С тех пор Евгений Александрович перестал мне сниться. Он за меня теперь спокоен...

АНГЕЛЫ И ДЕМОНЫ ИВАНА ОХЛОБЫСТИНА

«Гепатит С, жесткая прогрессирующая форма» — я сидел на кухне и читал результаты Оксанкиных анализов. Никаких обвинений, сетований на несправедливость... Другое дело, это ведь не предполагает больше пяти лет жизни.

Оксанка ходит с пятки, носит длинные плащи, которые делают ее похожей на большую хищную птицу.
Я называю жену «Боевой машиной №3»

А поскольку мы муж и жена, зна­чит, я тоже был заражен или заразился бы в ближайшее время. Следовательно, и мне полагались те же самые пять лет. Это естественно. И я принял ситуацию.
Кыса тут же кинулась подсчитывать, до какого класса она успеет дотянуть нашу старшую дочку Анфиску, чтобы та дотя­нула потом остальных. В моей же голове роились хитроумные планы, как завер­нуть отношения с друзьями так, чтобы, когда мы с женой безвременно отчалим, они не смогли избежать ответственности за моих на тот момент четверых детей. После занятий изощренной математикой мы начали планировать, как проведем эти пять лет. Я хотел повозить Кысу по миру — представить ей пирамиды, сопроводив показ обычной мистической брехней, по­стоять на самом верху Эйфелевой башни, навестить Долину гейзеров и попробовать разгадать тайну Стонхеджа.
...Я, конечно, странный человек. В моем характере и долгие штили, и взрывы на­стоящей ярости. За это сочетание, навер­ное, надо говорить спасибо родителям. Их брак, шестидесятилетнего военного врача и девятнадцатилетней студентки, продер­жался недолго. После расставания отно­шения оставались сложными. Папа любил повторять: «Она очень красивая женщина. В ней столько огня, хоть в ядерный реак­тор заряжай... И я не мог остаться с твоей матерью, потому что боялся, что она меня зарежет!» Кстати, я понимал, о чем он, по­тому что мама — это пуэрто-риканская женщина, она — стихия.
Папа же вообще был очень странным Позиционировал себя аристократом, гово­рил соответствующим образом, наматывал на шею шелковые шарфы. Он участвовал во многих интригах столетия. К нему при езжали люди, говорившие на непонятны?: языках и смущавшие мой неокрепшиг мозг предположениями, что папа, навер­ное, шпион... Отец делал какие-то удивительные вонючие смеси, которые действительно заживляли цаже тяжелые раны. Он лечил великих мира сего. Единствен­ной папиной слабостью были женщины. В погоне за очередной цветастой юбкой он мог исчезнуть на несколько лет. Однажды, помню, приехал к отцу, которому тогда было под восемьдесят, а эт него выходит тридцатилетняя дама. «Папа! — только и смог сказать я. — Что тебя с ней может связывать!?» «К сожалению, ни­чего, кроме жилплощади», — притворно вздохнул он.

---

По-настоящему я поцеловался только после армии. Всегда считал, что беспорядочные связи не далеко уходят от обычного рукоблудия
Детство мое прошло в деревне у бабушек. Папа приезжал раз 1 две недели. Мы или гуляли по лесу, где он или говорил — глав­ным образом сам с собой (ему нравилось одухотворять деревья), или меня воспитывал. Как-то, обнаружив, что отпрыск не­достаточно талантлив в области школьного изучения родного языка, заставил меня съесть учебник. А я отрок еще был. Целый день ел и плакал. Всю книгу я, конечно, не осилил, но сожрал прилично. С томатом «Кубаночка». Спасла бабушка, которая объяснила мне, что так русский язык не выучить, а отец — из­верг. Она, кстати, постоянно с ним спорила. Чаще всего ссоры возникали из-за странных инъекций, которые папа делал мне время от времени.

Отец любил про маму повторять: «Она очень красивая женщина.
В ней столько огня, хоть в ядерный реактор заряжай...» Ваня с мамой

Бабушку это очень тревожило, и она ругалась, что ребенка отравят. Но ребенок не отравился и рос вполне себе крепким. Меня разве что излишне тянуло на долгие размышления. Хотя, может, и в них ничего особенного не было... Я рос среди дере­венских мальчишек, которых, как правило, вообще ни на какие размышления не тянет. Потом, уже в Москве, я часто развлекал­ся, катаясь по железной дороге на вагонах, груженных щебнем. Бродил по городу, наматывая дикий километраж. И умудрялся не подхватить насморка даже в самую промозглую сырь.
Под конец жизни отец вдруг начал смешно одеваться и своей вязаной шапочкой больше напоминал бомжа, чем ве­селого военного франта. Однажды он рассказывал, как снял шапку и положил ее рядом на лавочку в парке, а прохожий кинул туда монетку. Отца страшно веселила эта история! Состарился он как-то неожиданно и быстро, буквально за два ме­сяца. И понял, к чему все идет. Почему-то он решил, что перед его смертью я должен побывать в Ирландии. Будучи хорошим врачом, отец правильно вычислил все сроки, чтобы я съездил за границу, успел вернуться и попрощаться с ним навсегда.
Папа вызвал меня к себе и час держал за руки. Вот тогда я полностью осознал, что есть кровяное давление — внутри все пульсировало, я слышал его в жуткой тишине, ощущал жар в затылочной части. Потом отец объявил мне, что я еду в Ирлан­дию к его старому другу. Я знал, что там есть классная жвачка, в общем, а чего бы и не поехать? Мама тогда была увлечена устройством своей личной жизни, поэтому возражений с ее стороны не последовало.
1981 год. Еду. Меня сопровождает какой-то человек, кото­рого я совершенно не запомнил из-за своего дикого востор­га от дальней поездки. Единственным фактором, портившим мою эйфорию, стало то, что меня не снабдили наличными. Потом деньги он мне выдал и оставил одного в Ольстере на вокзале. Я не знал английского, и это очень осложняло пои­ски либо старого папиного армейского друга, либо шпиона, адрес коего был указан на заботливо врученной отцом бу­мажке. Поскольку папа был личностью мутной, я уже больше склонялся к шпиону... Весь день метался по Ольстеру, наре­зая круги вокруг вокзала и пытаясь сообразить, как же найти нужную электричку. К счастью, все сложилось, я добрался до места. Меня даже встретил ирландский дедуля, который на ломаном русском спросил: «Охлобыст?» Хотя вроде бы никак не мог вычислить, на каком именно поезде я прибуду... «Точно шпион!» — подумал я про отца. Но это только придавало до­полнительного шарма маленькому, вроде нашего Малоярос­лавца, ирландскому городку.
Очень скоро мне ударила в голову мысль, что, вероятно, я болен и папа отправил меня сюда на излечение. Потому что с дедом мы беспрерывно тусили по свежему воздуху, он потче­вал меня чаем с привкусом то ли валокордина, то ли полыни горькой и, как отец в Москве до этого, держал за руки. За две недели я устал беспрерывно ходить, пить омелу и держаться за руки, явно излечился от странной болезни, которую так и не почувствовал. Я уже начал поглядывать на соседскую девчонку и догадывался, что в Ирландии бить будут, наверное, больно... К счастью, настала пора уезжать.
...Отцу к тому времени уже готовили генеральскую палату в госпитале имени Бурденко. Его там воспринимали как легенду при этом совершенно не понимая, почему он так и не пошел в чины. Обычно папа отшучивался, что женщины не оставили времени на карьеру, а все, что хотелось узнать в жизни, он знал и так. Я пришел провожать. Мы выпили чаю на дорожку. «По за­вещанию все знает Коля», — сказал отец. Я промолчал. Потому что тоже прекрасно знал об облигациях 1982 года, больше того, часть их из моей папки уже была заменена на бумагу и прогу­ляна. Да, подворовывал, но исключительно у себя самого! Уже на пороге отец проскрипел: «Наверное, надо что-то сказать...» «Ну да. Такое событие», — подумал я, а вслух произнес: «А чего говорить?» — «Что-нибудь». Повисла пауза. «Передай привет ба­бушке», — сказал я. Моя любимая бабуля умерла месяца за три до этих событий. «Передам», — пообещал отец.
Медицинских знаний папа мне не передал, хотя однаж­ды заметил, что из меня получился бы неплохой хирург. Но я тогда уже учился в восьмом классе и сделал выбор в пользу кино и театра. Тем более что мы с медициной взаимно явно ни­чего не потеряли. В то далекое время я думал, что ко времени сегодняшнему она так шагнет вперед, что для замены старого, истрепанного жизнью тела достаточно будет на две минуты запереться в будке типа фотокабинок «Kodak», которые будут стоять на каждом углу... Ан нет! Медицина соскользнула на тему создания силиконовой груди и борьбу с преждевременной им­потенцией! Хотя первое происходит разве что от глупости и жадности, а второе — от неумеренного приема горячительно­го и беспорядочных связей. Но медицина оказалась несчаст­ной заложницей рыночной экономики, которая на тот момент вертелась только вокруг половых органов!
Но, надо сказать, интерес к устройству человеческого орга­низма имелся у меня всегда. Однажды в силу обстоятельств на левой стороне моей груди появился большой порез. Он был глу­бок — доходил до реберной части. Мне стало так любопытно, что я дотронулся до кровяного нутра пальцами. Я был как Данко. Я знаю, как бьется мое сердце на ощупь. Ой, беспокойно... А еще я знаю, что чувствует человек, которого жгут огнем. Дело было в дикие времена, и мне приспичило свести татуировку. Армянин, который за это взялся, сказал: «Нэ бойся, все будет харашо». Руку мою накачали новокаином, она стала как у слона нога, и армя­нин начал сжигать картинку. Я сидел в плотном дыму, словно факир, и вдыхал противный запах горевшей плоти.
Наверное, это странные эксперименты. Но я думал: надо пить жизнь, как воду. И пил. Йога меня увлекла еще до армии. А потом я и вовсе научил­ся входить в определенные состояния на раз плюнуть, а не в результате многочасового чтения мантр. Мне кажется, дар ви­деть — и есть то, что передавал мне отец, час державший меня за руки под гулкий пульс в моей кровеносной системе. Счи­тается, что наш род очень старинный, но проклятый. В семье была мутная история, связанная с русско-турецкой войной и Венгрией. И вот после нее почему-то повелось, что все мужи­ки Охлобыстины должны именоваться только Иванами. Иван Иванычи Охлобыстины — все как есть харизматики. Причем рождались мы все примерно в один и тот же срок. Я прекрасно помню тот момент, когда понял, что обладаю знанием.

Наши с Кысой отношения — это «Деньги, карты, два ствола»,
несмотря на внушительное количество детей и склонность к гипертонии

---

Я могу довольно точно предположить, как скоро человек умрет. От Лены Майоровой этим веяло, больше скажу — она смерти искала
База для переодевания и прочих нужд кинематографической группы фильма «Нога»» находилась в Херсонесе-Таврическом. И вот пригласили меня сниматься в кино. Я довольно чван­ливо согласился, потому что мечтал-то о режиссуре, но — юг, халява, женщины... Херсонес-Таврический — место, пропитан­ное историей. Недалеко — Римские казармы. Где-то в море на барже Нерон заставил удавить собственную мать.
В тот день было какое-то тугое солнце, круглое, как луна, уль­трафиолетовое небо... И вдруг я понял все — как мы устроены, что будет дальше и прочее, и прочее. Этому ощущению нет сло весного эквивалента. Истина — это глагол. И любовь — глагол. В определенном состоянии я могу довольно точно предположить, как скоро человек умрет. Конечно, я никому о таких своих мыс­лях не сообщаю, но... От Лены Майоровой этим веяло, больше скажу — она смерти искала. С Женей Дворжецким сидели в кафе. И то ли какая-то песня там была, то ли еще что, но мы раз двад­цать сказали друг другу: «Прощай». Это как вечная случайность, закономернее которой ничего не бывает. И я ее почувствовал.

Папа говорил, что самая хорошая квартира — та, из которой можно выйти не оглядываясь.
И я долгое время считал так же. А потом увидел Кысу...

— Вы знали, что не умрете, поэтому без страха въезжали на мотоцикле в метро?.. Ой, это пьяная история! Тогда пили все, но почему-то именно мое пьянство принято преувеличивать... За роль в фильме «Нога» я получил главный приз. Отмечали. Причем основательно — повод-то большой! Из Сочи летели чарте­ром, и выглядело это так, будто из Мозамбика беженцев везут. Потом до Дома кино — автобусом, а я тогда жил на «Домодедов­ской» и решил ехать на метро. Сел в самый последний вагон, братья по способу передвижения тут же припечатали меня к стеклу двери, и я смотрел, как за поездом бодро бежит тоннель. И вот стою я, потный, с перекрытым кислородом человек, и думаю, как это несправедливо. Как было бы здорово двигаться на байке по извивающимся змеей рельсам метро, по этим зага­дочным, освещенным желтыми отблесками тоннелям, обдува­емым спасительным ветром... Степень опьянения была вполне определенной, и идея эта, увы, в моем мозгу зафиксировалась
Ангелы и демоны Ивана Охлобыстина

---

Вход в метро «Домодедовская» без эскалатора, там обычные ступеньки.
Мне удалось спуститься по ним на мотоцикле
Я приехал домой, переоделся, принял душ, еще выпил и пошел за байком. Все, кто в тот час оказались на автостоянке, уговари­вали меня этого не делать. Видимо, я производил впечатление озорного пацана, который способен многое наворотить. Как впоследствии выяснилось, я не только умудрился доехать до вожделенной станции, но и сбил по дороге участкового мили­ционера. К счастью, не сильно. Вход в метро «Домодедовская» без эскалатора, там обычные ступеньки. Мне удалось спустить­ся по ним на мотоцикле и даже просочиться мимо женщин в неприличных шапках красного цвета. После того как я столь удачно преодолел турникет, способность к координации меня окончательно покинула. Байк полетел в одну сторону, а я — в другую, прямо навстречу счастливым старушкам! Тетеньки в красных шапках пришли в себя и засвистели, милиционер заметался по вестибюлю, лихорадочно соображая, то ли ему кидаться к мотоциклу, то ли ловить меня. Поймать меня было несложно, поскольку двигательные способности мне тоже изменили... Он попытался заставить тащить меня наверх мо­тоцикл, но это было выше моих сил. Подтянулись еще мили­ционеры, они тоже немного попинали меня для порядку, но особого эффекта сие действо на меня не произвело — подни­мать байк пришлось все равно им. Привезли меня в отделение. И тут Господь так управил, что дежурил человек, который в свое время продал мне первый автомобиль. Повезло...
...Байк — это философия. Надышаться можно только ветром. У меня столько историй связано с байкерским периодом! Од­нажды я даже чуть не угодил в партию ирландских сопротив­ленцев! В Ирландии кататься здорово — комфортные дороги, комфортный народ. Опять же, к слову, Ирландия.

Иван с хранителем Гроба Господня. Иерусалим

Мы были бедными студентами, но при «Харлее», правда, порядочно потрепанном. Нам его сначала одолжил, а потом подарил один англичанин. Каким-то образом (кажется, что-то разгружали) мы с приятелем стали обладателями гостевой бутылки виски. Это огромная такая посуда, которая в силу своего недетского объема располагается на специальной ме­таллической подставке, на качелях. Мы эту подставочку выки­нули, «Джим Бим» загрузили приятелю в рюкзачок и покатили по стране. В тот забытый богом поселок на границе меня по­тащил ирландский друг, пообещав познакомить с невестой. Оказалось, что невесты там у него никакой нет. Мы выяснили это вместе, встретив девушку, уже выскочившую замуж за дру­гого и пребывавшую в благостном состоянии беременности... Друг, конечно, огорчился, но не сильно, потому что у нас был «Джим Бим». Кроме того, в поселке имелась автомастерская, где дядька-хозяин с ходу предложил поставить на наш байк класс­ные дуги. Бутылка была при нас, и мы надеялись плотно с ней пообщаться за те три дня, пока будут приваривать дуги...

---

Хозяин автомастерской сразу сообщил, что он супермегадруид, поэтому может сделать татуировку, защищающую от пули
Дядька (видно, тоже положил глаз на «Джим Бим») сразу со­общил, что он супермегадруид, поэтому может сделать мне та­туировку, которая защитит меня от пули. Кто ж знал, что надо было делать заговор от ножа! Поскольку друид был настойчив, а я уже под мухой и страшно сговорчив, начали колоть тату. И только успели наложить вату с дезинфицирующим раствором, как в гараж ворвались военные. Всех нас забирают и везут в тюрьму. «Неужели Россия подпитывает канал IRA?» — обалдева­ли тамошние следователи. «Не, — говорю, — «Джим Бим» — да, а партия и каналы — нет!» Двое суток тогда отсидел. Но так и не узнал, правда ли мегадруид был сопротивленцем?..

Мы считали, что надышаться можно только ветром. С другом Гариком Сукачевым

— Насыщенно, ничего не скажешь, на амурные истории и времени, поди, не было?
— Мои истории про женщин неуловимые. Наверное, из-за пиетета, который к ним испытываю. Во-первых, женщина целесообразнее мужика хотя бы потому, что рожает. Мы вас только обслуживаем. Во-вторых, все женщины, которые встре­чались в моей жизни, были не просто великолепны, они были шедевральны. Личности, красавицы, умницы...
В первый раз я по-настоящему поцеловался только после армии. Всегда считал, что беспорядочные связи не сильно да­леко уходят от обычного рукоблудия. Общаться не с набором органов, а с личностью мне всегда было гораздо интереснее. Еще у меня получается с женщинами дружить, что дураки счи­тают невозможным. Катя Метелица, Иринка Давлетьярова, Ольга Кашина — в общем, полно. Вот взять Машку Голубкину — настоящий атомный реактор! Я ее люблю как брат много лет подряд. Она героиня, по сути. И никогда меня не жалеет, как есть, так прямо в лоб и врежет. Олеся Поташинская, я ее драз­ню Колбаса, — добрейшее создание, с ней очень комфортно целый день пить чай или кино смотреть.
— А Ксения Качалина?
— Случайно услышанная в пригородной электричке исто­рия о неродившейся любви. Это та ассоциация, которая у меня возникает, когда я слышу имя «Ксения Качалина».
Между нами случилась юношеская пиратская сделка. Мы получили два первых приза за главные роли, я посмотрел на набережную Сочи, по которой разгуливало множество скуча­ющих барышень с горящими взглядами, и эту прагматичную сделку предложил: «Давай всем скажем, что у нас роман». Таким образом, я думаю, нам удалось избежать массы ненужных контактов. Потом, уже в Москве, мы, не долго думая, вместе и поселились. Точнее, Ксюха приехала ко мне на «Петровско-Разумовскую». Беспокойное хозяйство двух пиратов изредка дополняли различные представители фауны. «О, как она люби­ла животных!» — написал бы про Качалину какой-нибудь сен­тиментальный автор.

---

Услышанная в электричке история о неродившейся любви — эта ассоциация возникает у меня, когда я слышу «Ксения Качалина»
Сначала был кролик. Если мне не изменяет память, он сдох где-то под шкафом. Потом появился кот Буратино. Я ему, как мужик мужику, сказал: «Буратин, если ты еще раз пописаешь на паркет, я тебя выкину с десятого этажа». Не внял. Я как мужик слово сдержал и выкинул его. У Ксюхи случился при­ступ такой ярости, что я имел все шансы быть зарезанным во сне. Хотя оно и логично — она же Буратино любила. А меня — нет.
Да и я, поверьте, не живодер, там больше вгиковщины было, чем настоящих чувств. У нас под окном росло матерое такое дерево, на которое и свалился кот. Так что Буратино остался вполне живым и здоровым, сполз себе по стволу и был таков. Домой, правда, не вернулся — видно, по-мужски разговаривать больше не захотел...
На самом деле о Ксении у меня масса теплых воспомина­ний. Она замечательный человек и шикарная, увы, нереализо­ванная актриса. Качалина могла бы Медею играть, настолько велик ее диапазон героини. Она физически очень крепка, не­смотря на то что выглядит как божий одуванчик. Не факт, что в ножевой схватке победил бы я.
Допускаю мысль о том, что она даже зажаривала мне ку­риные окорочка, но они каким-то непостижимым образом стерлись из моей памяти. Вообще хозяйственным талантом Ксения, человек других несомненных достоинств, не облада­ла вовсе.
Я никогда не обещал на ней жениться, а она не собиралась за меня замуж. Пиратская сделка — пиратская сделка и есть. Потом с течением времени мы поняли, что просто ограни­читься прагматичным соглашением не получится. Мы попадем в ловушку Дейви Джонса (или как его, из «Пиратов Карибского моря»?..). Потому как чувства не было, человек же долго в оди­ночестве не может, а сделка тут вовсе не мотив... По крайней мере я все воспринимал именно так. Поэтому не могу даже сказать, что мы расстались. До Кейптауна мы просто плыли в одном направлении, а потом Ксения взяла курс на Гоа, а я пошел к мысу Горн.
Возможно, я каким-то образом спровоцировал иллюзию относительно контроля над моей жизнью, но это было совсем не так. Хотя... Только мы с Ксенией расторгли наш договор, я сразу влип в историю.

Когда я раздам девчонок замуж или пораньше попаду в условия,
которые позволят не думать,
в че ребенок пойдет в школу или где взять денег на репетитора,
обязательно вернусь служить

Еду в метро. Я подшофе, напротив — человек в очках. На одной из станций заходят очень жизнерадостные люди с вело­сипедной рамой. И почему-то они решили, что над человеком в очках надо издеваться. Я в доступной для них форме сказал все, что я думаю по поводу людей, потешающихся над слабови­дящими. Видно, мысль свою выразил достаточно ярко, потому что через мгновение велосипедная рама приземлилась на мою ключицу — в голову, видно, прицелиться не успели. Все прои­зошло настолько неожиданно, что я не успел выхватить свой нож. Зато они, к сожалению, мой нож выдернули и им же меня два раза полоснули... Сознание мое поплыло, из рукава пото­ком хлынула кровь, и люди с велосипедной рамой порядочно испугались. Выполз из вагона я на станции «Электрозаводская». Картинка как из фильма ужасов — я оставлял за собой широ­кий кровавый след, пытаясь кое-как двигаться со сломанной ключицей и диким звоном в голове. Первый час ночи. Меня ис­пугался даже молоденький милиционер, дежуривший на стан­ции. «Я потерял половину своей крови, — говорю. — Если я сей­час не попаду в медпункт, кровь кончится». «Туда!» — махнул он в сторону выхода, и я поплелся. Наврал гад — никакого медпун­кта там не оказалось! Зато оказалась старушка в неприличной шляпе, которая с репликой: «Пошел отсюда, пьянь!» вытолкала меня на улицу. Мороз лютый. Я в незнакомом месте, истекаю кровью и отчаянно пытаюсь вспомнить, кого в этом районе знаю. Оказалось, что кроме девчонки-сценаристки, у которой мы периодически собирались студенческой компанией, нико­го. Пошел по памяти. К счастью, память не подвела. Знакомая тут же посадила меня в машину и помчала в «Склиф». Залатали все, что подлежало штопанию, и прописали покой. А я, как на грех, только успел перевезти свои вещи к маме. Мама же весь­ма неоднозначна. У нее не бывает средней фазы: матушке или здорово — и она хохочет, прыгая до потолка, или плохо — и тогда паника ее не знает пределов. Я представил, как появлюсь в таком виде... Дополнительных эмоций в моей ситуации уже не хотелось, и подруга-сценаристка предложила пожить у нее, пока по крайней мере с меня не сойдет плотный синий цвет. На том и порешили. В больнице меня накололи димедролом, и обратно в квартиру на «Электрозаводской» я ехал в засыпаю­щем состоянии.
Очнулся утром. Дверь в мою комнату была приоткрыта, и то, что я увидел в щель, заставило засомневаться, только ли ди­медролом меня накололи в больнице... По коридору полз со­вершенно лысый упитанный мужчина неглиже, верхом на нем сидела оголенная девица, которая звонко хлопала его вьет­намкой по заднице. Ползла сия процессия по направлению к ванной. Позже я выяснил, что они, вероятно, играли в «Госпо­жу»... Оказалось, мечта моей подруги сбылась (она все сетова­ла, что бабки-соседки не мрут): наконец завладела всей боль- шой квартирой и устроила в ней публичный дом. Девчонок, в основном из Подмосковья, было много, но воспользоваться ситуацией ввиду потери здоровья я не мог. Вечерами выползал на кухню, и мы с ними самозабвенно играли в лото. Милейшие создания. Когда лото мне надоело, я заслал одну из «машенек» в книжный магазин. Сто раз повторил ей по телефону: «Гюнтер Грасс!» — все равно купила совсем не то и вообще не книгу. От нечего делать обещал девчонкам заняться их образованием и всех подготовить к поступлению в вуз. «Зачем нам?» — пожима­ли плечами глупые. «Затем, что проститутка с высшим образо­ванием заработает гораздо больше! С ней можно еще и погово­рить о теории множественности миров!»

---

По коридору полз упитанный мужчина неглиже, верхом на нем сидела девица, которая хлопала его вьетнамкой по заднице Но на обещаниях все и закончилось. Не успел, женился...
...Папа говорил, что самая хорошая квартира — та, из кото­рой можно выйти не оглядываясь. И я долгое время считал так же. А потом я увидел Ксюху. Арбузова, уже известная в народе как «Авария, дочь мента», была похожа на персонаж из фильма «Угрюм-река >. Она тогда еще не выпила свой стакан водки, еще не сказала судьбоносное: «А почему бы и не прогуляться?» — а я уже понял, что вот то самое ОНО. Конечно, я зазвал ее погулять по ночной Москве, заверив, что непременно провожу едва на тот момент знакомую девушку до дома. И проводил. Правда, до своего. С тех пор, страшно подумать, пятнадцать лет пронес­лось. Тогда мне было двадцать восемь, я хотел детей и семью. Господь знал, чего я хочу, и предложил свой вариант. Отлич ный, надо заметить, вариант. Мне-то казалось: не родилась еще та, что способна вынести такое чудовище, как я. Я даже забыл о том, что любовь — глагол, но она мне напомнила.
...Мы с Оксанкой пьяны, но чем-то очень умильным — типа абсента, идем целоваться на Крымский мост. Шикарная идея с учетом того, что это самый любимый самоубийцами в Москве мост. Почему-то нам ударило двигаться навстречу друг другу по его ограждению, с коего обычно несчастные влюбленные летают вниз головой. Уже кричали истеричные дамы, кто-то советовал нам «ни за что не делать этого», где-то послышалась неуверенная сирена, а мы все шли и шли. Пьяненькие были — чего с нас взять. Правда, когда дошли, мы уже были вполне трезвыми. Ужасно стремно. Но любовь, как и абсент, без такого — скукота, формальщина.
На свадьбе я Кысе ничего не обещал. Сказал: «Не уверен, что хотел бы стать богатым человеком. Не знаю, стану ли извест­ным. Уверен в одном — хочу жить интересно, и посему обещать могу только одно — скучать не будешь!» И Кыса согласилась. Сейчас она, правда, говорит, что и предположить не могла о размахе предложенного веселья: «Я уже и поскучала бы с удо­вольствием».

Поскольку я занимаюсь спортом, который связан с грубым мордобоем, сентиментальных переживаний у меня немного

Наши с Кысой отношения — это «Деньги, карты, два ствола». Несмотря на внушительное количество детей и склонность к гипертонии. Оксанка ходит с пятки, носит длинные плащи, которые де­лают ее похожей на большую хищную птицу или огромную летучую мышь... Были времена, когда я позволял себе лишнего в любимом баре. Один из любимых, как на грех, располагался рядом с местом моей работы — редакцией журнала «Столица». И случалось, я принимал такую дозу, что понимал: еще три-четыре порции виски — и неизбежно начну проказничать... Тогда я звонил Кысе: «Сдаюсь». Мне даже не надо было огля­дываться от стойки на дверь, чтобы понять — Оксанка входит в бар. Все разговоры мигом смолкали, на лицах окружающих появлялось слегка испуганное выражение и — «шур-шур-шур» то ли от плаща, то ли от огромных перепончатых крыльев. «Шлеп-шлеп-шлеп» — походка на пятках приближается, кажет­ся, даже слышно, как мышь выпускает свои когти и — оп! — по­несла. Любое сопротивление бесполезно, я это знал. В тот пе­риод я называл Оксанку «Боевой машиной № 3».

---

На свадьбе я Кысе ничего не обещал. Сказал: «Не уверен, что хотел бы стать богатым человеком. Не знаю, стану ли известным...»
Мне кажется, жена пришла с Пантеона, скорее всего сканди­навского. Греческий со своими непонятными связями для нее, думаю, слишком вяленький. А у варягов всегда были странные представления о рае и даже богини отмечались в поножовщи­не. Кыса не боится ничего — ни летать на самолетах, ни извра­щенных американских каруселей, ни спускаться под воду.. Бес­страшная. Пятерых из шести наших детей она рожала в одном и том же роддоме, даже в одном кресле, в котором, кстати, ро­дилась и сама. И никаких нервов. Может, потому что история повторялась много раз? По крайней мере я помню одно и то же. «То ли я хочу в туалет, то ли пора рожать...» — с мечтатель­ным видом говорит Кыса. «Давай разберемся с этим по дороге!» — отвечаю я и бегу за фотоаппаратом, чтобы запечатлеть исто­рический момент. На всех предродовых фото у Кысы эдакая блуждающая улыбка, ни одной трагической нотки! Ну и как, имея на руках столь оптимистичные вещдоки, доказать детям, что они даются маме совсем не просто?!
...А потом меня рукоположили. Я объявил жене, что мы от­правляемся служить Церкви в Ташкент. У Кысы мое заявление спровоцировало дикий азарт. Мы едем на край географии, я те­перь поп, она беременна четвертым! Оксанка чуть дом не раз­несла, пока искала наш большой чемодан. Не могу сказать, что родители наш восторг разделили. Точнее, они его совсем не разделили, но в бешенстве пребывали недолго, потому что от­говаривать нас было бесполезно. Причем я им сразу сообщил, что едем мы не на короткий срок, а, по моим подсчетам, будем крутить хвосты ишакам лет двадцать. Конечно, они понудели для приличия всякими фразами фольклора на тему горбатых и могил, вспомнили бешеную собаку, которой семь верст не крюк... Но по сути родителям ничего не оставалось, кроме как включиться в ситуацию. И они включились репликами: «Не за­будьте ношпу, там ее может не быть». Может, оно и выглядело как сумасшествие, но я чувствовал себя счастливым, Оксанка тоже. Провожать родители нас не поехали.
Храм, в который меня определили по приезде в Узбекистан, был самый большой в Ташкенте. Поэтому мои первые испове­ди затянулись. Мой наставник отец Михаил говорил потом: «Все получилось. Люди от вас уходили с просветленными ли­цами, умиротворенные. Только в следующий раз учтите, что не стоит громко на весь храм смеяться и уж никак не стоит повто­рять: «Фу! Какая гадость».

...Я, конечно, странный человек. В моем характере и долгие штили, и взрывы настоящей ярости

Так начала продвигаться моя служба. Еще через день я заменял кого-то и подустал, честно гово­ря. Сел на скамью. Необъятный купол, расписанный ученика­ми Васнецова. Пустой храм. Эхо ветра. Небо близко-близко. Ночь на дворе. Сквозь витражные окна мерцают огромные, какие бывают только на юге, звезды. Запах ладана, смешанный с ароматом старого дерева. Открыл служебник — книгу, кото­рая дышит вечностью... А заложен служебник золотой картой клуба «Шатильон» — я был VIP-клиентом этого заведения на Мосфильмовской! И я засмеялся. Минут пять сидел и тихо сме­ялся, слушая гулкое соборное эхо.
В храм я ходил через рынок. Иногда по дороге заглядывал перевести дух в крошечное кафе. Управлялась с этим заведени­ем корейская семья. Их парень смотрел один из моих фильмов и подошел поговорить. Потом моей персоной заинтересовался его родственник, затем еще один, и в конце концов ко мне подве­ли какого-то совершенно седого корейского дедка... В итоге всем скопом они пришли в храм и... корейская община покрести­лась в православные. Через месяц приехал их протестантский пастырь, который отвлекся было на отпуск, — а прихода-то нет! Ругался он страшно. Полетел к нашему архиерею: «Да я вас в суд! Да я вам!»«А ты не хами», — улыбался архиерей. Он — мужчина крупный, и, глядя на него, многие подозревали, что, когда сми­ренные церковные комментарии на его собеседника действия не имеют, может и в табло зарядить. Меня архиерей, конечно, по­журил. «Смотри, — говорит, — у меня! А то в следующий раз, по­жалуй, табор цыган приведешь!» Пришлось оправдываться, что я кофе заходил пить, а не протестантов в православные обращать
Но про цыган архиерей как в воду глядел. Правда, с ними все истории происходили уже позже — в Москве. Я служил на «Бе­лорусской», а там представителей вольного народа пруд пруди. Обычное дело: одному артисту театра «Ромэн» дают квартиру, в которой потом проживает еще человек тридцать его родствен­ников. И вот почему-то они решили, что я тоже цыган. Может быть, их ввели в заблуждение мои рокерские кольца, может, еще что-то, оно не важно. Главное — цыгане ко мне прониклись. Я их венчал, крестил и отпевал без устали. Однажды, помню, я дол­жен был отпевать в субботу. Договорились. Неожиданно меня заменили на другого священника, а цыгане с покойником уже прибыли. «А где отец Иоанн?» — растерялись они. Им пояснили, что я появлюсь на службе завтра. «Ага», — поняли вольные люди и потащили гроб обратно. Потому что покойник может денек и полежать ради того, чтобы его, цыгана, отпел такой же цыган.

---

Кыса родила мальчика. И ослабла. Сначала думали, что во всем виноват непривычный климат... Оказалось — страшная болезнь
Кроме того, раз в пару недель на пороге храма появлялась очередная очень громкая юная цыганка, тащившая за руку смирившегося с грубой женской силой молодого цыгана. Она требовала, чтобы я приносил тяжеленное служебное Еванге­лие. «Клянись! — взывала она к «жертве». — Больше никаких наркотиков!» И каждый молодой цыган клялся...
В Москву мы вернулись, потому что в роддоме Ташкента Оксанку заразили тяжелой формой гепатита. А с этим заболе­ванием на жаре находиться крайне опасно. Кыса родила маль­чика. И ослабла. Сначала думали, что во всем виноват непри­вычный климат... Оказалось — страшная болезнь. Кыса гасла на глазах, я сидел рядом с кроватью и гладил ее руку. Все, с кем я советовался, говорили: «Срочно увози жену!»

Анфиса, Вася, Дуся, Варечка, Иоанна, Савва растут, и это потрясающее счастье

Мы не боялись смерти. Я думал так, как советовал своим при­хожанам, попавшим в сложную ситуацию: делай, что в твоих силах, и на все будет воля Божья. Ни в одной церковной книге не написано, что воля эта не может проявиться в сером порош­ке, найденном по Интернету. Не знаю, что сыграло решающую роль, но Кыса начала пить такие порошки, и, когда снова сдала кровь, оказалось — болезнь отступает.
...Я два года служил бесплатно, и денег не хватало. Времена­ми катастрофически не хватало. Поэтому искал способы под­заработать. Что я умею? Стреляю вроде неплохо, мог бы пойти по контракту. Но было бы несколько странно, если б поп в сво­бодное от церковной службы время сидел где-нибудь в горах со снайперской винтовкой. Плясками на шесте я бы тоже много не заработал... И однажды за обедом я ляпнул святым отцам: мол, сейчас в кино хорошо платят, раньше хуже было, а теперь за большую роль можно дом построить. «А чего ты не снима­ешься?» — спрашивают они. «Так нам же по канонам нельзя». — «А ты бы спросил у Святейшего, он человек мудрый. Каноны-то писались четыреста лет назад, когда и кино никакого не было», — подсказали отцы. И я написал Алексию П. Объяснил ситуа­цию: что кино часто предлагают неплохое, приличное, детей хотелось бы поднимать достойно...

---